"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 750

- Ладно, - уступил он на четвёртом заседании. - Делаем две части.

Он расчертил лист.

- Первая: для инженерных частей. Порядок работы, признаки, техника, всё как положено. Пишем мы с Гольцманом.

- А вторая часть чья?

- А вторая, - он поглядел на меня. - Вторая - то, о чём вы третий день говорите. Памятка. Одна страница. Пишете вы с Дорошенко.

- Товарищ майор, одной страницы мало, - возразил я.

- Одна страница, Ковалёв, - не принял он возражения. - Потому что две никто не прочтёт.

***

Комнатку нам с Дорошенко отвели на втором этаже, в бывшем номере районной гостиницы: одно окно, две табуретки, стол и печка, которая грела ровно первые два часа после топки.

Топили мы её сами.

Дров выдавали по норме, нормы не хватало, и к четвёртому дню Дорошенко начал подтапливать черновиками.

- Ковалёв, вы не жалейте, - обронил он, скомкав очередной лист. - Оно всё одно негодное.

- А ежели пригодится?

- Не пригодится, - не принял он возражения. - Я его вслух прочёл, а оно не читается.

Он оказался человеком, которого я сперва недооценил.

Дорошенко был не из тех, кто придумывает. Он был из тех, кто чувствует фальшь, - а это, как я потом понял, ценнее вдвое.

Он брал мой текст, читал его вслух и на середине останавливался.

- Вот тут не так.

- Что именно не так?

- Не знаю, - он морщился. - Но человек так не скажет. Тут по-книжному вышло.

И я переписывал.

За двенадцать дней я переписал эту страницу двадцать три раза, и каждый раз он находил в ней место, на котором спотыкался живой человек.

На шестой день мы поссорились.

Поссорились из-за одного слова.

Я написал: «Не прикасайся к вещам, оставленным в доме».

- Не годится, - обронил Дорошенко.

- Чем не годится?

- Тем, что в доме всё оставлено, - он развёл руками. - Она вернулась в свой дом, там её вещи. Все до одной.

- Так я про немецкие.

- А она их различит?

Вот тут я разозлился.

- Дорошенко, ежели мы будем всякое слово так вертеть, мы за месяц одну страницу не напишем.

- Не напишем, - не уступил он. - И правильно, что не напишем.

Он поднялся и подошёл к печке.

- Ковалёв, вы поймите, - обронил он, глядя в огонь. - У нас с вами всякое неточное слово - это человек. Не выговор, не взыскание, а человек.

Он поворошил угли.

- Я в Речице в ноябре видал, как хоронили мальчишку с гармошкой. Он её на подоконнике нашёл, в чужой хате.

Он повернулся ко мне.

- Так вот я про эту гармошку двадцать раз перепишу и не поморщусь.

После этого мы не ссорились ни разу.

***

Вот эту страницу мы с Дорошенко писали двенадцать дней.

Двенадцать дней, из которых первые четыре ушли впустую, потому что мы оба писали по-военному.

Получалось так: «При обнаружении признаков минирования запрещается производить какие-либо действия до прибытия специалистов инженерной службы».

Правильно и совершенно бесполезно.

Дорошенко первым и не выдержал.

- Ковалёв, а вы вслух это прочтите, - потребовал он.

Я прочёл.

- И теперь представьте, - произнес он. - Что это читает баба сорока лет, у которой четыре класса и трое детей.

Мы сидели над этой страницей вечерами, в отведённой нам комнатке с одним окном, при керосиновой лампе, и переписывали её раз двадцать.

И постепенно нащупали.

Первое, что мы поняли: нельзя писать «запрещается».

Человеку нельзя запретить лезть в собственный погреб, если у него там картошка. Он полезет - не сегодня, так через неделю, потому что голод сильнее запрета.

Значит, надо не запрещать, а объяснять, где именно опасно.

Второе: нельзя перечислять типы мин. Ни один человек, кроме сапёра, их не различает и различать не будет.

Значит, надо перечислять места.

Третье, и самое трудное: надо говорить не «может быть заминировано», а называть вещи, к которым нельзя прикасаться.

Потому что «может быть» человек пропускает мимо ушей.

К двадцать второму января у нас вышло вот что.

Заглавие Дорошенко придумал сам, и я его сперва забраковал, а потом согласился:

«ПАМЯТКА ЖИТЕЛЮ ОСВОБОЖДЁННОГО СЕЛА»

Дальше шло пятнадцать пунктов, и первые три я помню наизусть до сих пор.

«1. Если село цело и немец его не сжёг - считай, что оно заминировано. Сожжённые сёла минируют редко. Целые - почти всегда.

2. Немец ставит не там, где ходит войско. Он ставит там, где будешь ходить ты.

3. Самые опасные места в селе: погреб, колодец, дровяник, печь, крыльцо, порог, чердак».

Дальше шло по местам: что нельзя трогать в погребе, чего нельзя делать у колодца, почему нельзя разбирать поленницу снизу.

Двенадцатый пункт был про детей, и его писал Дорошенко.

Он его писал два вечера и один раз при мне порвал лист.

«12. Объясни детям, что всякая вещь, лежащая отдельно и на виду, - не подарок. Немец кладёт на виду то, что берут в руки: игрушку, часы, портсигар, губную гармошку, авторучку. Отними и позови взрослого».

Пятнадцатый пункт написал я, и он был не про мины.

«15. Если у тебя поле не проверено, а сеять надо, - не ходи сам и не пускай баб. Иди в район и требуй сапёров. Требуй письменно и требуй второй раз, если не приехали. Поле, засеянное после подрыва, кормит меньше, чем поле, засеянное на неделю позже».

Ярцев его вычеркнул.

- Ковалёв, это не наше дело, - отрезал он.

- Товарищ майор, это самое главное в памятке, - не уступил я.

- Это указание местным органам власти, - не уступил он. - Мы не имеем права такое писать. Мы инженерное управление.

Он постучал карандашом по строчке.

- И потом: вы им пишете «требуй сапёров», а сапёров нет. Вы понимаете, что вы обещаете от моего имени?

Я понимал.

И всё-таки я на этот пункт упёрся, и упирался два дня, и в итоге мы сошлись на компромиссе, от которого я до сих пор не в восторге.

Пункт оставили, но переписали.

«15. Не проверяй поле сам и не посылай на него людей. Подай заявку через сельсовет и требуй ответа. Если ответа нет - подай второй раз».

Про то, что поле, засеянное на неделю позже, кормит больше, - вычеркнули.

- Почему вычеркнули, товарищ майор?

- Потому что это неправда, - обронил Ярцев. - В апреле неделя решает урожай. Вы им сейчас соврёте, они посеют позже и осенью недоберут, и в этом будете виноваты вы.

Тут он был прав, и я это признал.

***

За два дня до сдачи мы с Дорошенко устроили себе проверку, которую придумал он.

- Ковалёв, пойдёмте на базар.

- Зачем на базар?

- Читать, - обронил он и стал натягивать шинель.

Базар в городке работал по воскресеньям: десятка полтора баб с мороженой картошкой, самосадом и варежками, и человек тридцать покупателей.

Мы подошли к трём бабам сразу.

Дорошенко, надо отдать ему должное, взял это на себя.

- Мать, дело есть.

Старшая - лет пятидесяти, в двух платках - насторожилась.

- Чего надо-то?

- Прочитать. Мы бумагу написали, а не знаем, понятно или нет.

Она поглядела на нас с недоверием.

- Я плохо читаю.

- Оно и хорошо, - обронил Дорошенко и протянул ей лист.

Она читала минуты четыре, шевеля губами, и две другие подошли и стали читать через плечо.

Дочитала.

- Ну и чего? - не поняла она. - Написано складно.

- Мать, а вы бы по этой бумаге в погреб полезли?

Она подумала.

- Дык куда ж деваться, - ответила она. - Полезла бы.

Я поглядел на Дорошенко.

Он поглядел на меня.

- А почему полезли бы? - уточнил он. - Тут же написано, что нельзя.

- Дык тут написано, что нельзя лазать, покамест сапёры не пришли, - она вернула лист. - А ежели они не придут?

- Придут.

- Сынок, - она поглядела на него почти жалостливо. - К нам в Дубровке сапёры в октябре обещались. Нынче февраль.

Мы шли обратно молча.

Дошли до крыльца, и Дорошенко остановился.

- Ковалёв, у нас с вами дырка.