"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 749
- Товарищ старший лейтенант...
- Я не про смерть, - не дал он договорить. - Я про то, что бригаду разбавят пополнением, а ваших разберут по подразделениям. Как всегда.
Он подал руку.
- Так что вы там пишите быстрее.
***
Последний вечер в бригаде вышел неожиданным.
Я собрал вещмешок за десять минут - собирать было нечего, кроме тетрадей, - и пошёл прощаться с Гурьяновым.
Он сидел в блиндаже над картой и не поднял головы.
- Уезжаешь.
- Уезжаю, товарищ майор. Завтра с утра.
- Надолго?
- На два месяца по предписанию.
Гурьянов усмехнулся и отложил карандаш.
- На два, - повторил он. - Ковалёв, ты хоть понимаешь, что не вернёшься?
Я стоял.
- Почему не вернусь?
- Потому что человека, который написал два указания, обратно в бригаду не отдают, - произнес он. - Тебя там оставят. Не сразу, конечно. Сперва на два месяца, потом продлят, потом прикомандируют.
Он поглядел на меня.
- И это, между прочим, правильно.
- Товарищ майор...
- Не спорь, - не дал он договорить. - Я не в укор говорю. Я тебе объясняю, как оно будет, чтоб ты не удивлялся.
Он поднялся и обошёл стол.
- Ты вот чего мне скажи. Ты доволен?
Вопрос был неожиданный, и я на него не сразу нашёл ответ.
- Не знаю, товарищ майор.
- А чем недоволен?
Я подумал.
- Тем, что бумага работает медленно, - выговорил я наконец. - Я в июле написал про раздельный метод, а в бригаде про него узнали в сентябре. Два месяца.
- И что?
- И за эти два месяца у вас на формировании девять человек.
Гурьянов долго молчал.
- Ковалёв, - произнес он. - А ты считал, сколько их было бы без бумаги?
- Не считал.
- А ты посчитай, - он вернулся к столу. - Только не по нашей бригаде, а по всем, кому эта книжечка пришла.
Он взял карандаш обратно.
- И вот ещё. Ты, когда там будешь писать свои деревни, помни одну вещь.
- Какую, товарищ майор?
- Что ты её пишешь не для меня, - ответил он. - Мне твоя книжечка не нужна, я и так знаю. Ты её пишешь для того майора, который в марте примет батальон вместо меня и который в глине не лазал.
Я поглядел на него.
- Товарищ майор, а вас переводят?
- Пока нет, - он усмехнулся. - Но я, Ковалёв, в этой должности с сорок второго. Тут долго не сидят.
***
Ткаченко пришёл провожать к машине.
Пришёл с Кузьминым и Гладышевым, и они втроём стояли у борта и явно не знали, что говорить.
- Товарищ старший сержант.
- Ткаченко, ты за поле отвечаешь. Журнал ведёшь как я велел.
- Веду, не сомневайтесь.
- И цифру в конце недели подводи. Обязательно, даже ежели некогда.
- Дык зачем? - не выдержал Кузьмин. - Кто её читать станет?
Я поглядел на них.
Три человека, которых я вытащил на глиняный обрыв в сентябре и которые с тех пор через этот обрыв провели шестьсот с лишним человек.
- Никто не станет, - обронил я. - Покамест не спросят.
- А ежели спросят?
- А ежели спросят - тогда цифра решит всё.
Я забрался в кузов.
Гладышев вдруг шагнул к борту.
- Товарищ старший сержант, погодите.
Он полез за пазуху и вытащил что-то, завёрнутое в тряпицу.
Я развернул.
Это был мой напёрсток.
Тот самый, латунный, стёртый с одного бока, который он сунул мне в руку первого октября на левом берегу перед посадкой в лодку.
Я его тогда не вернул, потому что случая не вышло, - а потом сунул в вещмешок и забыл на три месяца.
И вот теперь он был у Гладышева.
- Он у вас из мешка выпал, - объяснил Гладышев. - Ещё в ноябре, на поле. Я подобрал.
- Чего ж не отдал сразу?
- Дык всё некогда было, - он пожал плечами. - А тут гляжу - уезжаете.
Полуторка тронулась.
Я стоял в кузове, держась за кабину, и глядел, как трое остаются на дороге, и держал в кулаке чужой латунный напёрсток.
Про Гладышева я потом узнал в апреле.
Но об этом позже.
Ребят, искреннее вам спасибо! Почти сотня человек разом подписались. Это очень приятно, и правда мне поможет! Еще раз спасибо!
Глава 11
Инженерное управление фронта стояло в городке, названия которого я тут писать не стану, в трёх домах на бывшей базарной площади.
Я приехал туда девятого января сорок четвёртого года и первые сутки не знал, куда себя деть.
Потому что я в жизни не видел столько чистых людей сразу.
Все были выбриты. У всех были подшитые воротнички. Никто никуда не бежал, и в коридорах пахло не махоркой и не сырой глиной, а бумагой, чернилами и мокрым сукном от шинелей, сохнущих у печки.
Меня определили на постой к старику-сапожнику на краю городка и выдали пропуск.
А на второй день ко мне пришли и сказали, что группа собирается в двенадцать.
Группа оказалась из четверых.
Председательствовал майор Ярцев из отдела заграждений - сорока лет, сухой, очень быстрый, из тех, кто дочитывает чужую фразу за тебя и обычно правильно.
Вторым был капитан Гольцман, преподаватель, до войны читавший что-то техническое в институте: тихий, в очках, с манерой всё записывать, включая собственные реплики.
Третьим - старший лейтенант Дорошенко из войск, приехавший, как и я, с фронта, только с другого. Он всё время хотел курить и всё время выходил.
Четвёртым - я.
- Ковалёв? - Ярцев оглядел меня от сапог до воротника. - Старший сержант?
- Так точно, я, - отозвался я.
- Ага, - отметил он что-то в тетради. - Ну садитесь.
По его лицу я понял, что моё присутствие тут ему уже объяснили и что объяснение его не убедило.
Первое заседание длилось четыре часа и не дало ничего.
Спорили о структуре.
Ярцев предлагал строить указания по типам объектов: жилые дома, хозяйственные постройки, колодцы, дороги, мосты. Логично и удобно.
Гольцман предлагал по типам зарядов: натяжные, нажимные, замедленного действия, комбинированные. Тоже логично.
Дорошенко предлагал делать как в наставлении по разминированию сорок второго года, только с поправками.
Меня спросили последним и, кажется, из вежливости.
- Ковалёв, ваше мнение? - окликнул Ярцев.
- Товарищ майор, разрешите вопрос сперва.
- Спрашивайте, для того и собрались.
- Для кого мы это пишем?
Ярцев поглядел на меня.
- Для инженерных частей, - отозвался Ярцев.
- Тогда это лишняя работа, - возразил я. - Инженерные части и так знают. У них есть наставление и есть опыт.
В комнате стало тихо.
Гольцман перестал записывать.
- А для кого, по-вашему? - не понял Ярцев.
- Для тех, кто входит в деревню первым, - пояснил я.
- Это кто такие? - уточнил он.
- Стрелковый взвод. Обозники. Комендантский патруль. Председатель сельсовета, которого назначили вчера. Учительница, которая пришла открывать школу.
Я поглядел на них.
- И бабы, товарищ майор. Больше всего - бабы.
Ярцев отложил карандаш.
- Старший сержант, вы понимаете, что мы пишем документ инженерного управления фронта?
- Понимаю, товарищ майор.
- И что его получат инженерные части, а не бабы? - не уступал он.
- Понимаю, товарищ майор. Только гибнут бабы.
Дорошенко в углу перестал вертеть папиросу.
- Он прав, - вставил он вдруг.
Ярцев повернулся к нему.
- Поясните вашу мысль.
- У меня в декабре на участке - сто девять подрывов местного населения, - Дорошенко положил папиросу на стол. - Сто девять, товарищ майор. И семнадцать военных. И все сто девять - это люди, которые ни одного нашего наставления никогда не прочтут.
Он поглядел на Ярцева.
- И я, честно скажу, не знаю, что с этим делать. Я в декабре трижды собирал сельсоветы и говорил им: не ходите. А они ходят.
- А почему ходят? - не понял Гольцман.
- Потому что жить надо, - отозвался я.
Спорили мы ещё три дня.
И на четвёртый Ярцев сдался - не потому, что его убедили, а потому, что пришла сводка за декабрь по фронту, и цифра в ней была такая, что спорить стало не о чем.