"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 747

Мы сняли там четырнадцать штук и потеряли человека.

Молодого, из декабрьского пополнения, фамилия Шатохин. Он полез в подпол за хозяйку, которая попросила достать кринки, и полез сам, не дожидаясь проверки, потому что хозяйка стояла рядом и плакала.

Я его не успел окликнуть.

Верещак после этого сутки не разговаривал.

А на вторые подошёл ко мне и выговорил длинно, по-своему, с трудом подбирая русские слова:

- Товарищ старший сержант, вы им не давайте с людьми говорить.

- Кому не давать?

- Молодым, - пояснил он и поглядел в сторону. - Молодый прыйде, а там баба плаче. И вин полизе. Обовʼязково полизе.

Он помолчал.

- Вин же не мины боиться. Вин боиться, шо вона плаче.

Я потом вписал это в указания отдельным пунктом, четырнадцатым, и вписал почти его словами.

«Не допускать к разговору с местными жителями бойцов моложе двадцати лет и прослуживших менее трёх месяцев. Разговор ведёт старший группы».

Обоснование я приписал такое: «Проверено практикой. Молодой боец под просьбой женщины идёт в непроверенное помещение, не дожидаясь команды».

В Забродье мы никого не потеряли, зато нашли то, чего я не видел ни разу.

Заряд был поставлен в печь.

Не под печь и не за печь, а внутрь - в дымоход, за первым коленом, на кирпиче, замазанный тем же раствором и присыпанный сажей.

Найти его глазами было нельзя. Он открывался только на ощупь, и то если сунуть руку в дымоход по локоть, а туда никто не суёт.

Нашли мы его случайно.

Хозяйка, вернувшись, решила протопить и позвала нас проверить трубу - не потому, что боялась мины, а потому, что боялась, не завалилась ли кладка.

Я полез смотреть кладку.

И нащупал.

Мы его снимали четыре часа, разобрав полпечи, и хозяйка всё это время стояла во дворе и молчала, а когда мы вылезли, спросила только одно:

- Печь-то сложить обратно можно? - спросила она.

- Можно, - отозвался я. - Только не нами.

- А кем же тогда?

- Печника надо.

Она поглядела на разобранную кладку.

- Печник у нас был, - обронила она. - Фомин Пётр Ильич. Его в сорок втором свезли.

Я стоял в чужой избе, перед разобранной печью, и думал о Прокудине.

О сорокапятилетнем печнике из-под Ливен, который в июле плакал в песчаном карьере оттого, что двадцать восемь лет считал главным набить руку.

Он бы эту печь сложил за день.

Я в тот вечер написал ему письмо - на адрес двести тридцать пятого батальона, через Гурьева, потому что другого адреса у меня не было.

Написал коротко: жив, служу и что видел в Забродье печь, которую разобрал и не смог сложить обратно.

Ответ пришёл в феврале, и в нём Прокудин на полутора страницах объяснял мне, как складывать русскую печь.

С чертежом.

Он, судя по всему, воспринял моё письмо как просьбу о помощи и отнёсся к ней со всей серьёзностью.

Обо всём этом мы с Даниловым написали справку на одиннадцати страницах.

Она ушла двадцать четвёртого декабря и вернулась через девять дней - не ответом, а вызовом.

А между справкой и вызовом было ещё одно.

Двадцать девятого декабря нас с Верещаком послали на хутор у моста через Ясенку - три двора, из которых уцелел один, и в нём никто не жил.

Мост немцы взорвали при отходе, и наши сапёры навели рядом низководный, и по этому мосту третью неделю шло всё, что шло на запад.

А нас послали проверить хутор.

Не потому, что там кто-то был, а потому, что мост охраняли из этого дома: в единственной уцелевшей хате поставили пост, четверых, и они там жили.

Жили девятнадцать суток.

Мы пришли, представились начальнику поста - сержанту лет двадцати пяти, - и он на нас поглядел с тем самым выражением, какое я к тому времени научился узнавать безошибочно.

- Сапёры? - оглядел он нас без интереса. - Тут проверено.

- А кем проверено? - уточнил я.

- Нами и проверено, - он пожал плечами. - Мы, когда заселялись, всё обошли. Ничего нету.

- А подпол?

- Дык и подпол.

Я поглядел на Верещака.

Верещак поглядел на печь.

- Товарищ сержант, - окликнул он. - А топите чим?

- Дровами, чем ещё.

- Дрова де берэте?

Сержант ткнул пальцем в угол, где лежала аккуратная поленница.

- Тут были. От хозяев осталось, полсарая.

Верещак подошёл к поленнице и стал глядеть.

Долго - минуты три, не касаясь.

- Товарищ старший сержант, - окликнул он наконец. - Пидийдить.

Я подошёл.

- Дывиться, як складено.

Я поглядел.

Поленница была сложена аккуратно, ряд к ряду, и это было нормально: дрова все складывают аккуратно.

Ненормально было другое.

Она была сложена в два штабеля, и между штабелями оставался зазор шириной в ладонь.

- Ну и что тут такого? - не понял сержант, подойдя.

- А то, что так не кладут, - обронил я. - Дрова кладут плотно, чтоб больше влезло.

- Дык может, хозяин так клал.

- Может, и хозяин, - не стал спорить я.

Мы разбирали эту поленницу два часа.

По полену. Сверху, снимая ряд за рядом, и на восемнадцатом ряду в зазоре открылось то, что мы искали.

Заряд стоял на земляном полу, между двумя штабелями, и над ним оставался просвет в ладонь - ровно столько, чтоб человек, разбирая дрова сверху, не увидел его, покамест не дойдёт до низа.

А до низа они не дошли.

Они девятнадцать суток брали дрова сверху и оставалось им дней на пять.

Сержант, когда мы вытащили, сел прямо на пол.

- Пять дней, - покачал он головой.

- Около того, - подтвердил я.

Он поглядел на нас снизу вверх.

- Мы ж тут спим. Мы вчетвером тут спим, вон там, на полу.

- Знаю, что спите, - кивнул я.

- Дык это ж... - он замолчал. - Дык мы ж проверяли.

- Вы обошли, - не стал я щадить сержанта. - А проверять - это другое.

Он сидел на полу и молчал, и я его не трогал.

Потом он поднял голову.

- Товарищ старший сержант, а вы научите?

- Чему именно научить? - уточнил я.

- Как проверять, - он показал на поленницу. - У нас же тут посты по всей дороге. Через каждые три версты пост, и все в избах живут.

Верещак поглядел на меня.

Я на него.

Мы просидели на этом хуторе до темноты.

Я показывал четверым бойцам охраны то, чему сам научился за полгода: как глядеть вдоль пола, как читать нетронутую пыль, как отличать осевшую землю от насыпанной, почему нельзя тянуть то, что лежит удобно.

Показывал часа четыре.

И к вечеру понял, что делаю не своё дело и что делать его надо именно так.

Потому что сапёров на всю дорогу с постами через каждые три версты не хватит никогда.

***

Меня вызвали в штаб инженерных войск армии.

Поехал я один, на попутной полуторке, третьего января сорок четвёртого года, и по дороге впервые за полгода увидел тыл.

Настоящий тыл: станцию, где чинили пути; эшелоны с лесом; регулировщицу в белом полушубке на перекрёстке; полевую хлебопекарню, от которой на километр пахло хлебом.

И госпиталь.

Госпиталь стоял в бывшей школе, и у крыльца, на морозе, курили и сидели на брёвнах человек двадцать выздоравливающих в халатах поверх белья.

Полуторка встала у переезда, и я минут десять глядел на этих людей.

Потому что где-то в таком же госпитале, в Ельце, лежал Панкратов.

Я ему написал в декабре, сразу после письма Гурьева, - на адрес полевой почты батальона, попросив передать.

Ответа не было.

***

В штабе меня принял тот самый подполковник Астахов.

Он не удивился и не обрадовался - просто кивнул на табурет и сразу разложил на столе нашу справку.

- Ковалёв, садитесь. Читал.

- Так точно.

- Одиннадцать страниц, - он постучал по ним пальцем. - Из них девять дельные и понятные. А две последние я вам сейчас верну, и вы их перепишете.

Я насторожился.

- Что там не так, товарищ подполковник?

- Всё так, - обронил он. - Кроме одного: вы там пишете про человека.