"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 746
Вышло четыре страницы.
Я перечитал их и в самом низу приписал то, чего до этого дня не формулировал.
«Он воюет не с армией.
Он воюет со всем, что идёт за армией: с тылами, с госпиталями, с бабами, которые копают колодец, и со стариками, которые чинят шпалы.
Это значит, что война для него не кончится, когда кончится фронт».
Уважаемые читатели, просьба к вам. Кому нравится, подпишитесь на меня, как автора. Сделать это не сложно, как и отписаться. А подписка мне сильно поможет в получении коммерческого статуса - это для меня важно.
Глава 10
Проверить догадку про тройки я смог только в середине декабря.
До того было некогда: три поля, шестьсот человек через них за две недели, справки, журналы, вечная нехватка бумаги и лопат.
А в декабре плацдарм перестал быть плацдармом.
Наступление пошло западнее и севернее, фронт ушёл от реки километров на сорок, и то место, где мы в октябре лезли по глине, оказалось глубоким тылом.
Бригаду двинули следом.
И вот тут началась работа, которой я не ждал и к которой оказался не совершенно не готов.
Мы стали разминировать то, что немцы оставили при отходе.
Не поля перед передним краем - с ними всё было понятно и привычно. Мы стали разминировать, то что освободили: деревни, дороги, мосты, колодцы, школы, водокачки.
То самое, о чём я в сентябре записал в тетрадь: он воюет не с армией, а с тем, что идёт следом.
Первая деревня называлась Гнилицы.
Сорок дворов, из которых уцелело двенадцать, и в этих двенадцати к нашему приходу уже жили люди - вернулись из леса, где просидели полтора месяца.
Мы пришли восемнадцатого декабря, к полудню.
Встретил нас председатель сельсовета - вернее, человек, назвавшийся председателем, потому что никакого сельсовета уже два года не существовало. Ему было лет шестьдесят, звали его Никита Фомич, и ходил он, опираясь на две палки.
- Сынки, вы сапёры? - окликнул он ещё издали.
- Сапёры, отец, - подтвердил я.
- Слава те господи, - он опустился на завалинку. - Мы вас четвёртый день ждём. Мы уж думали, не придёте вовсе.
- А чего у вас случилось?
- А у нас Митрохина подорвалась, - уронил он. - Позавчера.
Я насторожился.
- Где подорвалась?
- Дык у себя во дворе.
Он показал палкой вдоль улицы.
- Пошла в погреб за картошкой. У ней там картошка с осени спрятана, она её от немца в яме держала.
Он замолчал.
- Живая хоть? - уточнил я.
- Ногу отняли, - обронил старик. - Её в район свезли, на подводе, вчера утром.
Данилов рядом со мной достал блокнот.
- Отец, а до неё кто-нибудь в этот погреб лазал? - уточнил он.
- Дык она сама и лазала. Раза три. Она ж туда с ноября ходит, как вернулись.
Я поглядел на Данилова, он в свою очередь на меня.
- Три раза сходила, а на четвёртый, - договорил он и тяжело вздохнул.
- На четвёртый, значит, - задумчиво произнес я и добавил. - Показывай, отец.
***
Погреб мы вскрывали шесть часов.
Работали втроём: я, Ткаченко и сапёр из первого батальона по фамилии Верещак - молчаливый украинец лет сорока, которого мне дали в помощь и который оказался лучшим из всех, с кем я работал после Панкратова.
Вход мы не трогали.
Вход был утоптан: по нему четыре раза прошла хозяйка, и по нему же в ноябре ходили её дети.
Мы зашли сбоку, разобрав кладку.
И вот что мы нашли.
В погребе, в дальнем углу, под слоем земли лежал заряд на замедлителе - химическом, из тех, про которые в трофейном сборнике писали до шести месяцев.
Он не сработал.
Он должен был сработать в ноябре, судя по всему, и не сработал, потому что в погребе было холодно и сыро, а такие механизмы на холоде тянут дольше расчётного.
А то, на чём подорвалась Митрохина, лежало отдельно.
Небольшая противопехотная, немецкая, поставленная не в проходе, а сбоку - там, где человек ставит ногу, обходя ступеньку.
Ступенька в этом погребе была разбита. Верхняя, бетонная, с отколотым краем.
Женщина четыре раза спускалась и четыре раза обходила разбитую ступеньку слева.
На четвёртый - наступила.
- Ткаченко, погляди сюда, - велел я, когда мы её сняли.
Он подошёл.
- Видишь, куда поставлено?
- Вижу, - отозвался он. - Сбоку от ступеньки.
- А ступенька почему разбита?
Он присел и потрогал скол.
Скол был свежий - светлее остального бетона, без грязи в трещинах.
- Товарищ старший сержант, а её что, специально били? - не поверил он.
- Специально, - подтвердил я. - Он её разбил, чтоб её обходили. И поставил там, куда станут обходить.
Ткаченко долго молчал.
- Дык это ж... - выговорил он наконец. - Это ж сколько надо было думать.
- Минут двадцать, - прикинул я.
- Двадцать всего? - переспросил он.
- Примерно, - кивнул я. - Ему на это хватило двадцати минут, а Митрохина ходила туда месяц.
Верещак, копавшийся в дальнем углу, вдруг подал голос.
- Товарищ старший сержант, тут ще одна.
Я подошёл.
В углу, за снятым зарядом, в грунте лежала третья.
Тоже противопехотная, тоже немецкая - но поставленная иначе.
У первых двух проволочки шли влево. У этой - вправо.
Я сел на корточки и минуты две на неё глядел.
Вот оно. Три штуки. И третья - наоборот.
- Верещак, ты такое раньше видал?
- Бачив, - он пожал плечами. - Пид Черниговом, у жовтни. Там тэж було по три.
- И третья наоборот?
Он подумал.
- Не памʼятаю, - признал он честно. - Мы тоди не дывились. Мы знялы и пишлы.
Я вылез из погреба на воздух и сел на завалинку рядом с Никитой Фомичом.
Руки у меня слегка тряслись, и я сунул их под мышки.
- Отец, а немец у вас долго стоял?
- Два года без малого, - отозвался старик.
- А уходил когда?
- В ноябре, - он пошевелил палкой. - Двадцать шестого числа. Мы в лесу сидели, мы видали, как уходили.
- Тихо уходили? - уточнил я.
- Тихо, - подтвердил старик. - Не жгли. Мы уж радовались.
Я сидел и глядел на разбитую улицу, где из двенадцати труб шёл дым.
Не жгли.
Они не жгли ни в Малых Двориках, ни здесь.
Потому что сожжённая деревня - это деревня, в которую не вернутся. А целая - это та, куда вернутся обязательно, полезут в погреба за картошкой и станут обходить разбитую ступеньку.
- Отец, а до Митрохиной у вас никто не подрывался? - окликнул я.
Никита Фомич повернулся ко мне.
- Дык подрывались, - не удивился он.
Я поднялся.
- Кто?
- Мальчонка Пелагеин, в конце ноября, - ответил он. - На колодце. Он на сруб полез, ведро упало.
- И что с ним?
- Ничего. Насмерть.
Он поглядел на меня снизу вверх.
- А чего вы спрашиваете-то, сынок? Мы ж вам сразу сказали, как пришли. Ваш лейтенант записал.
Я обернулся к Данилову.
Он стоял в трёх шагах и держал блокнот, и на лице у него было выражение, которого я у него до того не видел.
- Записал, - подтвердил он. - В третьей строчке. Я не сообразил, что это связано.
За два дня в Гнилицах мы сняли одиннадцать штук.
Из них девять - в местах, куда ходят люди: погреба, колодец, дровяник, чердак единственной уцелевшей хаты, где стояла прялка.
Прялка меня добила окончательно.
Она стояла на чердаке, старая, самодельная, и под её подножкой лежал натяжной заряд.
Чтобы он сработал, надо было сесть за прялку и начать прясть.
Я потом три ночи про это думал и записал в тетрадь так:
«Он ставит не на движение человека. Он ставит на возвращение к жизни.
Погреб - это еда. Колодец - это вода. Прялка - это когда уже не выживают, а живут.
Он метит именно этот момент».
***
После Гнилиц были Ольховка, Забродье и хутор без названия у моста через речку Ясенку.
Три деревни за девять дней, и в каждой одно и то же.
В Ольховке - сорок два двора, уцелело девятнадцать. Немцы ушли в конце ноября, не жгли.