"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 744

- Потому что у них в октябре двадцать три человека убило, - ответил я. - Не в бригаде - у них тут, на этом клочке. Они их сами вытаскивали.

Данилов помолчал.

- То есть их научила не бумага.

- Не бумага, - подтвердил я.

- А что тогда их научило?

- Двадцать три человека, товарищ старший лейтенант.

Он долго молчал, глядя в темноту.

- Ковалёв, я вам сейчас скажу одну вещь, - произнес он и тяжело вздохнул.

Я на его слова молча кивнул.

- Я до войны географию преподавал, - он потёр забинтованные ладони. - Двенадцать лет. И у меня была самая большая беда: дети не запоминают то, чего не потрогали.

Он поглядел на меня.

- Я им про горы рассказываю, а они не понимают, потому что гор не видели. Я им карту рисую - они запоминают карту, а не гору.

- И как вы это решали? - поинтересовался я.

- Никак не решал, - признал Данилов. - Возил их два раза на карьер, показывал разрез. Больше не разрешали, потому что не по программе.

Он усмехнулся невесело.

- А тут, знаете, чего смешно? Тут та же самая беда, только цена другая.

Я сидел и слушал этого обстоятельного занудного человека и понимал, что он мне только что объяснил, зачем нужны учебные поля, - лучше, чем я объяснял это сам себе четыре месяца.

- Товарищ старший лейтенант.

- Что?

- Вы это в справку впишите.

- Про детей и про карьер? - не понял он.

- Про то, что человек не запоминает того, чего не потрогал, - ответил я. - Только напишите казённым языком, а то не поймут.

Данилов подумал.

И вписал.

В окончательном тексте это выглядело так: «Практическое ознакомление личного состава с грунтом и конструкциями на макетах даёт результат, недостижимый при инструктаже и разборе схем».

Одна строчка вместо всего разговора.

Так оно с бумагами и бывает.

***

Двадцать восьмого октября мы с Даниловым сдали первую справку.

Восемь страниц, отпечатанных Лаптевым на трофейной машинке с шестью русскими литерами.

Первый раздел - про накат. С цифрами: сколько человек погибло в блиндажах с однослойным накатом и сколько в блиндажах с трёхслойным, за две недели, по трём батальонам.

Цифры были неопровержимые: двадцать три против четырёх.

Второй раздел - про формуляры. Про то, что на плацдарме их не ведёт никто, потому что бумаги нет, и что три человека погибли на собственном поле, поставленном девятнадцать дней назад.

Третий - про подъёмы. Наши семь уступов и наклонные колья.

А четвёртым я вписал то, чего Данилов не хотел.

- Ковалёв, это не наше дело, - отрезал Данилов.

- Товарищ старший лейтенант, это самое наше дело, - возразил я.

- Мы обобщаем опыт инженерного обеспечения, - не уступал он. - А вы мне сюда пишете про то, что противник переменил тактику минирования на данном участке.

- Так это и есть инженерное обеспечение.

- Это разведка, - не уступал он. - Это разведотдел, а не мы.

- Товарищ старший лейтенант, - я положил ладонь на лист. - Разведотдел про мины не спрашивает. Разведотдел спрашивает про войска и про технику.

Данилов молчал.

- А про то, как немец ставит, спрашивают только сапёры, - договорил я. - И спрашивают друг у друга, на перекуре.

Он взял лист и перечитал мой раздел.

Дважды.

- Ковалёв, а откуда у вас про хутор? - спросил он наконец. - Тут написано «сравнить с почерком объекта под Малоархангельском, февраль сорок третьего». Вы что, февральские материалы читали?

Вот тут я едва не оступился.

Потому что февральские материалы я не читал. Мне про них рассказал Северцев в июле, у машины, за минуту до отъезда.

- Мне про них говорил капитан Северцев из тринадцатой армии.

- Который майор Северцев?

- Который теперь майор, да.

Данилов побарабанил пальцами по ящику.

- Ладно, - уступил он. - Оставим. Только я это отдельным листом сделаю и подпишу сам.

- Зачем сам?

- Затем, что ежели это глупость, то пусть будет моя глупость, - обронил он. - Я старший лейтенант, а вы старший сержант. С меня спросят мягче.

Я потом много раз думал про этого человека.

Он не был ни выдающимся, ни особенно смелым. Учитель географии из Калуги, обстоятельный, немного занудный, всё переспрашивающий по два раза.

И он за первый месяц работы дважды взял на себя то, что мог не брать...

***

Ответ на нашу справку пришёл девятого ноября.

Пришёл не бумагой, а человеком: из инженерного управления армии приехал капитан, привёз с собой двух сержантов и приказ, от которого у меня, когда я его прочёл, стало нехорошо в животе.

Приказом при бригаде создавались учебные поля.

Три штуки: одно на левом берегу, два на плацдарме. С отводом места, с назначением ответственных и с часами в расписании - двенадцать часов на человека, в две смены.

В приказе была ссылка на нашу справку.

И был пункт, которого мы не писали.

«Ответственным за оборудование учебных полей и проведение занятий назначить старшего сержанта Ковалёва П. Н.»

- Поздравляю, - уронил Данилов, дочитав.

- С чем именно?

- С тем, что вы теперь не при штабе. Вы теперь при трёх полях, и с вас будут спрашивать за каждое занятие.

Он поглядел на меня поверх приказа.

- И с тем, что вас теперь будут ненавидеть все командиры батальонов бригады.

- А почему ненавидеть?

- Потому что у них некомплект, а вы у них забираете по двенадцать часов на человека, - объяснил он. - Двенадцать часов, Ковалёв, - это полторы смены. У них и так люди не спят.

Он оказался прав в тот же день.

Первым пришёл майор Хижняк из второго батальона.

Пришёл не к Данилову и не в штаб - пришёл прямо ко мне, нашёл меня на левом берегу, где я в тот час размечал первое поле, и начал без предисловий.

- Ковалёв? Это ты придумал?

- Что именно, товарищ майор?

- Двенадцать часов на человека, - он ткнул пальцем в бумагу. - У меня в батальоне двести одиннадцать человек. Двенадцать часов на каждого - это две тысячи пятьсот часов. Ты соображаешь, сколько это?

- Соображаю, товарищ майор.

Он явно хотел сказать что-то другое, но сделав над собой волевое усилие, произнес:

- Не соображаешь, - отрезал он. - Это сто пять суток. Работы одного человека. У меня столько нету.

Я отложил рулетку.

- Товарищ майор, у вас за октябрь двадцать три человека погибли в блиндажах с однослойным накатом.

Хижняк замолчал.

- Двадцать три, - повторил я. - Я их считал по вашим же донесениям, лично. И трое погибли на собственном минном поле, потому что не было формуляра.

- Ты меня не тычь донесениями.

- Я вас не тычу. Я вам говорю, что двадцать шесть человек - это двадцать шесть раз по двенадцать часов, которые вы уже потратили. Только впустую.

Он поглядел на меня тяжело.

- Складно говоришь.

- Товарищ майор, приезжайте на поле сами.

- Это ещё зачем?

- Затем, что я вас поставлю на полосу и вы её не пройдёте, - обронил я. - И тогда мы с вами поговорим уже про часы.

Он приехал через четыре дня.

Приехал злой, с двумя ротными, явно намереваясь показать штабному сопляку его место.

Я поставил его на полосу.

Он её не прошёл.

Точнее, прошёл - за девять минут вместо трёх, дважды съехав по осыпи и один раз повиснув на верёвке, - и когда вылез наверх, сел на бруствер и минут пять молчал, отдуваясь.

- Ковалёв, поди сюда.

- Слушаю, товарищ майор.

- Глина эта откуда?

- Нанесённая. Мы её четыре дня таскали.

Он поглядел на осыпь, потом на свои ладони, потом на ротных, которые стояли внизу и старательно не улыбались.

- Сколько, ты говоришь, часов положено?

- Двенадцать на человека.

- Мало, - уронил Хижняк.

Он поднялся и отряхнул колени.

- Ковалёв, я тебе двадцать дам. Только ты мне гарантируй одну вещь.

- Какую такую вещь?

- Что после твоих двадцати часов человек не сядет на пятки.