"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 737
На первом уступе я вбил кол.
Кол вошёл на две трети и дальше не пошёл - упёрся во что-то плотное.
Я на нём повис всем весом, подёргал, попрыгал. Держал.
- Есть первый! - окликнул я вниз. - Первый есть! Второй пошёл!
Вторым шёл Ткаченко.
Он поднялся ко мне за две минуты, и по тому, как он шёл, я понял, что трое суток на глине не пропали даром: он ни разу не встал на всю ступню и ни разу не попробовал схватиться рукой за глину.
Дальше пошло медленнее.
Второй участок был шесть метров и круче. Я лез на четвереньках, вбивая нож перед собой и подтягиваясь, и один раз поехал - сантиметров на сорок, - и меня удержала верёвка, которую снизу выбрали в две руки.
На втором уступе я вбил второй кол.
- Есть второй!
К одиннадцати мы были на двадцати двух метрах.
Половина.
И вот тут началось то, чего я не предусмотрел.
Пошёл дождь.
Не сильный - морось, та самая, что шла второй день. Но на глине хватило и её.
Склон под руками стал меняться на глазах. То, что десять минут назад держало, начало ползти. Уступы, на которых мы стояли, из плотных превратились в кашу.
- Ковалёв! - заорал снизу Кузьмин. - Ковалёв, тут поехало!
- Держи верёвку! - заорал я вниз.
- Держу! Она у меня из кола вылазит!
Я поглядел вниз.
Второй кол, вбитый мною сорок минут назад в плотную глину, теперь торчал из размякшего склона и медленно, на глазах, вываливался.
На нём висело три человека.
Дальше было секунд двадцать, за которые я принял три решения, и все три оказались правильными, и я до сих пор не знаю почему.
- Всем встать на носки! - скомандовал я. - Не садиться! Вес на носок!
Это было первое.
Человек, который чувствует, что едет, инстинктивно садится - переносит вес на пятки и на зад, чтоб ниже. А на глине это худшее, что можно сделать: пятка режет размякший слой и уходит.
Внизу перестали ёрзать.
- Ткаченко! Бей кол выше! Где сухо!
Это было второе.
Он полез на два метра выше, туда, где склон прикрывал нависающий козырёк и куда дождь не доставал, и вбил там свой кол, и вбил хорошо.
- Есть, вбил!
- Перецепляй верёвку! По одному!
Это было третье.
Они перецепились за минуту сорок, все восемнадцать, ни разу не столкнувшись, и я в тот момент понял, ради чего мы двое суток таскали глину на плащ-палатках.
Не ради того, чтобы научиться лазать.
Ради того, чтобы, когда поедет, никто не сел.
К половине первого мы вышли на пятый уступ.
Тридцать метров. Оставалось восемь.
И тут нас увидели.
Сперва наверху, над самым гребнем, показалась голова - на секунду, не больше. Потом исчезла.
- Видели его? - прошипел Ткаченко.
- Видел. И он нас тоже.
Я поглядел вверх, на оставшиеся восемь метров.
Восемь метров - это минуты четыре при такой глине. А им, чтоб перебросить сюда пулемёт из ложбины, нужно минут пять.
- Ткаченко, слушай.
- Слушаю вас.
- Скажи вниз: пусть трое остаются на пятом и держат верёвку. Остальные наверх, за мной, в темпе. Не по одному, а сразу все.
- Дык мы ж друг на друга поедем!
- Поедем. Зато дойдём.
Мы прошли эти восемь метров за три минуты сорок.
Дважды на меня съезжали сзади. Один раз я съехал сам и повис на верёвке, и меня втащили за шиворот.
За полтора метра до верха я упёрся в проволоку.
Один ряд, на низких кольях, натянутый по самому краю обрыва.
Она была старая и ржавая, и это было хорошо, потому что старая ржавая проволока режется ножницами, а ножницы у меня были.
Я разрезал её в трёх местах, и мы вылезли.
Я вылез первым и первое, что увидел, была немецкая траншея в четырёх метрах.
Пустая.
Она была пустая по всей длине, насколько её было видно, - и лежали в ней две пустые пулемётные ленты, окурки и брошенная каска.
Они ушли отсюда.
Они держали ложбину, вот в чём было дело. Они полгода готовили ложбину, они шесть часов расстреливали в ней людей Севрюка, и они держали там всё, что у них было на этом участке.
А сюда, на средний ярус, они посадили одного наблюдателя.
Того самого, чья голова показалась над гребнем.
Он оказался мальчишкой лет девятнадцати и он один сидел в двухстах метрах траншеи.
Он не стрелял.
Он мог - у него была винтовка, и он мог с двухсот метров положить нас всех по очереди, покамест мы висели на верёвке.
Он этого не сделал.
Его взяли живым, и он сидел на дне траншеи, и его трясло, и он всё время повторял одно и то же слово, которого никто из нас не понимал.
Потом пришёл человек, знавший немецкий, и перевёл.
Он повторял: «Один. Я один».
Наблюдателя привели ко мне через десять минут.
Его вели двое, и вели неловко: он не сопротивлялся, но и не шёл - переставлял ноги, куда толкали, и всё время оглядывался на свою траншею, будто там осталось что-то важное.
Ткаченко подтолкнул его в спину, и он сел на дно.
- Товарищ старший сержант, чего с ним делать? - не понял он.
Я поглядел на пленного.
Ему было лет девятнадцать. Худой, с длинной шеей, в шинели не по росту, с обгрызенными ногтями - я это заметил, потому что он всё время держал руки перед собой.
- Ничего покамест, - отмахнулся я. - Пусть сидит.
- Дык он лопочет чего-то, - заметил Ткаченко.
Он и правда лопотал - одно и то же, вполголоса, не поднимая головы.
- Кузьмин, ты в школе немецкий учил?
- Учил, - поморщился Кузьмин и сплюнул. - Только у нас училка сама его плохо знала. Я «Ганс унд Гретхен» помню, и всё.
Через полчаса нашёлся человек из первой роты, знавший язык по-настоящему: до войны он работал в леспромхозе приёмщиком и имел дело с немецкими станками.
Он присел перед пленным и послушал.
- Он говорит: один. Я один, - перевёл он.
- В смысле, что он тут один остался? - уточнил я.
- В смысле, - приёмщик подумал. - В смысле, что его тут одного оставили.
Он спросил ещё что-то.
Пленный поднял голову и заговорил быстро, и в этой скороговорке я разобрал только два слова - «Kompanie» и «Nacht», - и оба потом переводчик подтвердил.
- Ихняя рота ушла в ночь, - перевёл он. Вся. На левый фланг, в ложбину, потому что там третьи сутки лезут. А его оставили на двести метров: наблюдать и докладывать.
- Один на двести метров?
- Один-единственный.
Я поглядел на мальчишку в шинели не по росту.
- Спроси у него, почему он не стрелял, - попросил я.
Переводчик спросил.
Пленный ответил длинно, и по лицу переводчика я понял, что ответ ему не нравится.
- Ну и чего он?
- Он говорит, что стрелял бы, если б их было двое, - перевёл приёмщик.
- Не понял я его.
- Я тоже сперва не понял, - приёмщик поскрёб щетину. - Он говорит: один человек с винтовкой на двести метров - это не оборона, это мишень. Он бы снял двоих, а потом его бы нашли по вспышкам и накрыли.
Он поглядел на меня.
- А так он сидел, глядел и передавал по телефону. Это, говорит, его задача была.
- Он передал про нас наверх? - уточнил я.
Переводчик спросил.
- Передал, - подтвердил он. - В двенадцать сорок. Сказал: русские лезут по стене левее ложбины, прошу огня.
- И что ему ответили? - не отставал я.
Приёмщик выслушал ответ и вдруг усмехнулся - коротко и невесело.
- Ему ответили, что этого не может быть.
Я сел на дно траншеи.
Потому что тут всё сходилось окончательно.
Он передал точно и вовремя. Он сделал свою работу как положено, и человек на том конце провода тоже сделал свою как положено: он взял карту, посмотрел на отметку крутизны и ответил, что по стене в сорок пять градусов не лезут.
И это было правдой.
По стене в сорок пять градусов действительно не лезут. Так написано во всех наставлениях, и в наших тоже.
- Ткаченко, послушай сюда.
- Слушаю вас.
- Он нас видел с двенадцати сорока.
- Дык это ж двадцать минут!