"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 738
- Двадцать минут, - не стал смягчать я. - Мы двадцать минут висели на верёвке, а он сидел и глядел.
Ткаченко поглядел на пленного.
- И не стрельнул.
- Не стрельнул.
- Дык он же мог нас всех, - не унимался Ткаченко. Мы ж как мухи на стенке.
- Мог, - не стал спорить я. - Только его бы за это положили.
Ткаченко долго молчал.
- Товарищ старший сержант, - выговорил он наконец. - А это как называется-то?
- Никак не называется. Это называется, что человек посчитал.
Средний ярус мы взяли в час дня.
Двести метров траншеи, пустой немецкой траншеи полного профиля, с плетнёвыми стенками и с нишами, где было сухо.
Из восемнадцати человек не потеряли никого.
Ни одного.
Двое ушиблись, у одного было растяжение, у Кузьмина верёвкой сорвало кожу с ладоней до мяса.
И всё.
Я сидел на дне этой траншеи, привалившись к плетню, и не мог поверить, и рядом со мной сидели семнадцать человек и тоже не могли.
- Товарищ старший сержант, - обронил Гладышев. - А чего ж они тут никого не посадили?
- Некого сажать, - отозвался Ткаченко вместо меня. - У них тут на весь берег, поди, рота.
- Дык они ж полгода копали!
- Копали полгода, а сидит рота, - Ткаченко стянул сапог и вылил из него воду. - Оно, знаешь, завсегда так: понастроят на дивизию, а держат взводом.
Я слушал их и думал совсем о другом.
Я думал о том, что человек, который выбирал место для этой обороны, всё сделал правильно.
Он сделал единственный удобный подъём и превратил его в ловушку. Он оставил склон непроходимым, потому что склон и правда непроходим - по всем расчётам, по всякой военной науке и по здравому смыслу.
Он был прав.
Мы прошли по нему только потому, что двое суток таскали глину на плащ-палатках в лесу под Карачевом.
И потому, что дождь пошёл не в ту минуту, когда мог нас убить, а на двадцать минут раньше - когда мы ещё были на половине и когда у нас ещё было куда бить колья.
Первое, что мы сделали наверху, - развернули пулемёт.
Не свой - ихний. Он стоял в третьей ячейке от края, снятый со станка, и рядом лежали две коробки с лентами, и его бросили, потому что уносили в ложбину другое.
Ткаченко возился с ним минут двадцать и заставил работать.
- Ты и с ихним управляешься? - удивился я.
- Дык у меня отец на МТС работал, - он щёлкнул затвором и прислушался. - Я с тринадцати лет в железе копаюсь. Оно, товарищ старший сержант, всё железо одинаковое, только надписи разные.
Второе - мы разобрали, куда смотреть.
Отсюда, с тридцати восьми метров, было видно всё, чего не было видно снизу.
Ложбина открывалась сбоку и целиком, и я наконец увидел то, о чём три часа только догадывался.
Она была не просто пристреляна.
Она была обстроена.
По обеим её сторонам, на середине высоты, были вырублены две площадки - небольшие, метра по два, - и с этих площадок ложбина простреливалась вдоль, перекрёстно, с двух сторон.
Снизу их не увидишь никак: они закрыты собственным козырьком.
- Гладышев, гляди сюда, - позвал я.
Он подошёл и стал глядеть.
- Видишь площадки? - уточнил я.
- Вижу две, - отозвался он. - Слева и справа.
- Вот из-за них двадцать два человека и легли.
Гладышев долго смотрел.
- Товарищ старший сержант, а их кто выдалбливал? Глина ж.
- В том и дело, что глина. Их не выдолбишь за ночь, их надо крепить.
- Дык это работы недели на две.
- На две, - подтвердил я. - И это ещё не всё.
Я показал ему вниз, на дно ложбины.
Там, метрах в пятнадцати от нижнего входа, поперёк лежала жердь.
Обыкновенная жердь, притопленная в глину, вросшая, заросшая по краям травой. Снизу её вообще не видно, а сверху видно отлично.
- А это у них чего? - не понял он.
- А это, я думаю, отметка. По ней они пристреливались.
Гладышев поглядел на жердь, потом на площадки, потом на меня.
- Товарищ старший сержант, - выговорил он. - Это ж выходит, что они там всё лето сидели и готовились.
- Всё лето.
- И ждали, что мы попрёмся именно туда.
- И ждали.
Он помолчал.
- А мы и попёрлись, - заключил он.
***
Севрюк поднялся к нам в два часа.
Поднялся по нашей же верёвке, одной рукой, что при его ранении вообще не должно было получиться.
Он вылез, сел на бруствер и минуты две молчал, разглядывая пустую траншею.
- Сколько потеряли людей?
- Никого, товарищ капитан, - доложил я.
Он повернул голову.
- Как это никого?
- Так. Восемнадцать вышли, восемнадцать наверху.
Севрюк долго на меня смотрел.
Потом отвернулся и стал глядеть на реку - с тридцати восьми метров её было видно всю, от берега до берега, широкую, серую, в дожде.
- Я туда двадцать два человека положил, - обронил он. - А ты восемнадцать поднял по стене, и ни одного.
- Товарищ капитан...
- Не надо, - он поднял здоровую руку. - Я не про то. Я не себя жалею.
Он помолчал.
- Я про то, что мы туда ходили трижды. И на третий раз я уже знал, что там ждут. Я это понял после второго.
- И почему пошли?
- А потому, что другого места не было, - обронил Севрюк. - И потому, что приказ.
Он поглядел на меня.
- Ковалёв, ты вот скажи. Ты когда сюда пришёл, ты за пять минут понял, что ложбина - ловушка. Так?
- Так точно.
- А я шесть часов не понимал.
- Вы понимали. Вы сказали, что она как приглашение.
- Сказал, - согласился он. - Сказал и всё равно пошёл в третий раз.
Он опёрся о плетень и поднялся.
- Вот в чём разница между нами, - заключил он. - Ты знаешь, что делать, когда нельзя туда. А я знаю только, что приказано туда.
Он пошёл вдоль траншеи.
- Ковалёв, - окликнул он через плечо. - Ты когда докладную писать станешь - про верёвку напиши.
- Про какую верёвку?
- Про то, что на плацдарм её надо втрое больше, чем возят, - обронил Севрюк. - У нас на батальон было сто двадцать метров, из них половина обрывками. А надо было триста, и целыми.
Он остановился.
- И ещё колья напиши. Нам колья пришлось из немецкого заграждения выламывать.
Он поглядел на меня.
- Ты ведь станешь писать?
- Стану, товарищ капитан.
- Вот и пиши. Тебя, я слышал, читают.
***
К вечеру второго октября на плацдарме стало людно.
Подошла вторая волна первого батальона, потом пехота из стрелковой дивизии, потом ещё кто-то.
По нашей верёвке за день поднялось человек триста.
К ночи её сменили на нормальную, привезённую с левого берега, и в четырёх местах вырубили в глине ступени, и подъём стал называться «сапёрный», и так его называли ещё месяца полтора, покамест не насыпали настоящую дорогу в объезд.
Верёвку нашу за день истёрло до половины.
Я это заметил под вечер, когда по ней уже поднялись человек триста и когда её наконец сменили на нормальную, привезённую с левого берега.
Старую сматывал Кузьмин, и сматывал он её на локоть, и я увидел, как он вдруг остановился и стал разглядывать середину.
- Товарищ старший сержант, гляньте сюда, - позвал он.
Я подошёл.
В том месте, где верёвка перегибалась через кромку глины, она была протёрта почти насквозь: осталось прядей пять из двенадцати.
- Ещё бы сколько выдержала? - прикинул я.
- Не знаю, - Кузьмин повертел её в руках. - Час, может, два. А может, и на следующем бы лопнула.
Он поглядел на меня.
- Дык её ж перекладывать надо было.
- Надо было, - согласился я.
Это была моя ошибка, и я её записал в тот же вечер, третьим пунктом.
Перегиб через кромку истирает верёвку в двадцать раз быстрее, чем всё остальное. Под кромку кладут доску, полено, свёрнутую шинель - что угодно, лишь бы не глина.
Я это знал.
Я это знал в той жизни, где по верёвке лазают в отпуске и с инструктором.
И не вспомнил.
А вечером я нашёл Луконина.
Точнее, не нашёл.