"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 736

Севрюк долго на меня смотрел.

- Какой обрыв?

- Мы его в лесу построили, - пояснил я. - Из глины. Четыре с половиной метра.

- Четыре с половиной, - повторил он. - А тут сорок.

- Тут сорок, - согласился я. - Но глина та же самая.

Глава 7

Севрюк дал мне два часа и восемнадцать человек.

Два часа - потому что больше у него не было: по всем расчётам немцы должны были начать сбрасывать нас в реку к полудню, и он это знал, и я это знал, и мы оба про это не говорили.

Восемнадцать человек - потому что больше в батальоне на ходу не оказалось.

Из них девять были из моего бывшего взвода, шестеро - из первой роты, и трое пришли сами, из хозяйственной команды, которых никто не звал и которых Севрюк не стал прогонять.

Я собрал их под обрывом, в мёртвой зоне, где не доставали сверху.

- Слушать сюда, - начал я. - Задача: подняться на средний ярус. Не по ложбине.

- А где ж тогда? - не понял кто-то из первой роты.

Я показал ладонью на глиняную стену за спиной.

Люди поглядели.

И минуты полторы молчали.

- Товарищ старший сержант, - выговорил наконец тот же голос. - Дык там сорок метров.

- Тридцать восемь, - поправил я.

- Дык всё одно. И глина там.

- Глина, верно.

- И под огнём.

- Под огнём не будет, - возразил я. - В этом всё и дело.

Они уставились на меня.

- Соображайте сами, - велел я. - Ложбинка простреливается. Она у них пристреляна, там пулемёт стоит и ждёт, и он ждёт уже полгода. А склон не простреливается.

- А почему не простреливается?

- Потому что с гребня склон под собой не виден. Обрыв в сорок пять градусов - это мёртвая зона на всю высоту. Чтоб по вам стрелять, немцу надо высунуться из траншеи по пояс и глядеть вниз.

Ткаченко приподнялся.

- А он высунется.

- Высунется, - не стал спорить я. - Один раз. И его после этого снимут, потому что мы снизу его увидим раньше.

Я оглядел их.

- Вопрос не в том, будут ли по нам стрелять. Вопрос в том, дойдём ли мы по глине.

- А дойдём? - усомнился Гладышев.

- Не знаю.

Я это сказал честно и, кажется, правильно, потому что после этого они перестали переглядываться.

Готовились сорок минут, и эти сорок минут были, пожалуй, самой странной работой в моей жизни.

Потому что мы готовились к тому, чего никто до нас не делал.

Я в первой жизни лазал по скалам - не всерьёз, а как лазают в отпуске, с инструктором и в кроссовках. И даже того немногого, что оттуда осталось, хватало, чтоб понимать: то, что мы собираемся сделать, в мирное время назвали бы преступной глупостью.

Тридцать восемь метров мокрой глины. Без снаряжения. Восемнадцать человек, из которых лазал разве что Гладышев, и то по крыше.

И при этом альтернативой была ложбина, в которой лежало двадцать два человека.

- Товарищ старший сержант, - окликнул Кузьмин, разбирая верёвку. - А вы такое где-нибудь видали?

- Нигде не видал.

- И не слыхали?

- И не слыхал.

Он помолчал, распутывая узел.

- А чего ж тогда лезем?

Я поглядел на него.

Кузьмин был из тех, кто спрашивает не из страха, а из порядка: ему надо было понимать, во что он ввязывается, и это было правильное свойство.

- Затем, Кузьмин, что оно нигде не написано. Ни у нас, ни у них.

- И чего?

- И того, что немец наверху тоже не читал. Он держит то, что в наставлении названо направлением, доступным для наступающего. А это склон, и в наставлении он назван недоступным.

Кузьмин обдумал.

- Стало быть, мы лезем туда, куда по книжке нельзя.

- Стало быть.

- А ежели книжка права?

- Тогда мы съедем, - обронил я. - И вернёмся, и будем думать дальше. Оно, Кузьмин, не как в ложбине: со склона можно съехать и остаться живым.

Вот это, кажется, и убедило их окончательно.

Потому что до того они думали, что я предлагаю им новый способ погибнуть. А тут выяснилось, что я предлагаю способ попробовать.

Первое, что я сделал, - послал двоих вдоль уреза искать верёвку.

Верёвка на плацдарме была на вес золота: всё, что привезли, ушло на переправу, а из тех восьми лодок, что дошли, шнур сохранился на трёх.

Собрали сто двадцать метров, из них половину - обрывками по десять-пятнадцать.

Обрывки я велел связывать.

- Товарищ старший сержант, а на узлах-то оно держать не будет, - засомневался Кузьмин.

- Будет, - заверил я, - ежели вязать правильно.

- А правильно как?

Я показал.

И вот тут я в первый раз за трое суток порадовался тому, что за лето перечитал у Прохорова в тетради всё, что он туда переписывал, включая раздел про такелаж, который туда попал случайно и который я тогда читал от скуки.

Второе - колья.

Их не было, и брать их было негде: на плацдарме росли три куста, и все три были ободраны в первую ночь.

Взяли то, что нашлось: обломки вёсел, немецкие лопаты из траншеи, четыре кола от их же проволочного заграждения, вырубленные из нижнего яруса.

Вышло девятнадцать штук.

Третье - я обошёл склон по низу и выбрал место.

Это заняло полчаса, и это было главное, что я сделал в тот день.

Склон шёл не ровной стеной. Он шёл волной: где-то круче, где-то положе, и через каждые десять-пятнадцать метров попадались уступчики - крохотные, в ладонь, там, где глина легла на песчаную прослойку и та её удержала.

По этим прослойкам он и читался.

Песок в глине идёт горизонтальными слоями, и на срезе они видны как более светлые полосы. Там, где полоса выходит наружу, глина над ней держится, а под ней - течёт.

Значит, идти надо от полосы к полосе.

Не по прямой, а зигзагом, от одного песчаного уступа к другому, и на каждом - бить кол и крепить верёвку.

Я нашёл семь таких уступов.

Семь на тридцать восемь метров, и расстояния между ними были неровные: от четырёх метров до девяти.

Девять метров без опоры - это много.

- Товарищ старший сержант.

Ткаченко подошёл и стал рядом, разглядывая склон.

- Чего тебе, Ткаченко?

- Вон там, на середине. Видите, тёмное пятно?

Я поглядел.

Метрах в двадцати вверх по склону было пятно - тёмнее остальной глины, размером с телегу.

- Вижу пятно.

- Это чего такое?

- Там вода идёт. Родничок или просто выклинивание.

- И как оно?

- Плохо дело, - уронил я. - По мокрому не пройдём, оно поедет.

Ткаченко подумал.

- А обойти?

- Обойдём, - прикинул я. - Только обходить придётся вправо, а вправо - это ближе к ложбине.

- Насколько ближе?

Я прикинул.

- Метров на двадцать.

Мы поглядели друг на друга.

Двадцать метров ближе к ложбине означало, что верхняя часть подъёма выходит в зону, которую немец с гребня всё-таки видит.

- Товарищ старший сержант, - произнес Ткаченко. - А может, по мокрому попробовать? Ну хоть один человек.

- Не полезем, - отрезал я.

- Дык вы ж сами говорили: лезть там, где нельзя.

Я повернулся к нему.

И понял, что он поймал меня на слове, и поймал совершенно справедливо.

- Ткаченко, слушай сюда.

- Слушаю.

- Я говорил: лезть там, где нельзя по мнению немца. А не там, где нельзя по физике.

Он потоптался.

- Дык а как отличить-то?

Вот на этот вопрос я потом отвечал себе полтора года и, кажется, так до конца и не ответил.

- По цене, - подытожил я. - Ежели нельзя, потому что кто-то так решил, - там можно и надо. А ежели нельзя, потому что оно поедет, - там нельзя.

Пошли в девять сорок.

Первым шёл я.

Не из храбрости и не потому, что командир. Потому что я один знал, куда смотреть.

Я шёл с двумя кольями за поясом, с молотком и с концом верёвки, привязанным к поясу же, - и второй конец держали внизу четверо.

Первые четыре метра дались легко.

Там был почти песок, и он держал, и я прошёл их в три приёма, ставя ногу носком и сразу перенося вес - точно так, как учил всех на нашем обрыве.