"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 735

Вода была не мелкая. До дна было метров пять.

Он врал, и врал правильно, потому что человеку нужно знать, что мелко.

На сотне метров нас развернуло.

Не от попадания - от того, что двое на левом борту перестали грести одновременно, и лодку понесло боком.

Я бросил каску и полез на их место.

Что было дальше, я помню плохо и не по порядку.

Помню, как схватился за весло, которое было мокрое и не держалось в руках.

Помню, как рядом сел старшина и стал грести вторым, и как мы с ним попали в такт с третьего гребка.

Помню, как днище чиркнуло по песку.

И помню, как я перевалился через борт в воду, которая оказалась по грудь и ледяная, и как эта вода вышибла из меня весь воздух.

***

Мы вышли на урез в шесть сорок.

Из одиннадцати лодок дошли восемь.

Урез был шириной метров в пять - узкая полоса мокрого песка с галькой, и на ней уже лежало то, что осталось от первой волны.

Я не буду это описывать.

Скажу только, что по этой полосе надо было идти, потому что другой не было, и что все шли, и что никто не глядел под ноги дольше, чем требовалось, чтобы не споткнуться.

А ещё скажу, что там было холодно.

Вот этого я не ожидал совсем.

Я думал, что на войне бывает страшно, тяжело, больно - я был ко всему этому более или менее готов. А оказалось, что первое и самое сильное ощущение на захваченном плацдарме - это холод.

Мы вышли из воды в шесть сорок утра второго октября. Температура была градусов восемь. Мокрые все с головы до ног, ветер с реки, и укрыться негде, потому что весь берег простреливается сверху.

К восьми утра у меня зуб на зуб не попадал, и у всех остальных тоже, и это мешало работать сильнее, чем немец.

Гладышев, найденный мной на урезе живым и целым, сидел под обрывом и трясся так, что я решил, что он ранен.

- Гладышев, куда тебе попало?

- Н-никуда не п-попало. Х-холодно просто.

Он поглядел на меня и вдруг обозлился.

- Т-товарищ старший сержант, я на к-кладбище в январе к-копал! В м-мороз! И не т-тряс-ся!

- В январе ты сухой был.

Он подумал.

- В-верно, - согласился он и перестал злиться.

***

Дальше начиналась осыпь.

И вот тут, стоя по колено в воде, под берегом, который поднимался надо мной на сорок метров, я в первый раз за трое суток порадовался тому, что мы двое суток таскали глину.

Потому что она была точно такая, как на моем макете.

Не похожая - точно такая же. Мокрая рыжая глина с песчаными прослойками, которая держит нажим и не держит опору, и по которой надо идти носком, сразу перенося вес.

Я это знал.

И девяносто два человека, прошедшие через наш обрыв, тоже это знали.

- Первое отделение - за мной! - заорал кто-то слева, и я узнал голос Ткаченко. Он был живой, и у меня внутри что-то отпустило.

- Ткаченко, ты живой?!

- Тут я, живой!

- Держи левее! Там осыпь сухая, она поедет!

- Понял, беру левее!

Он не спросил, откуда я знаю.

Он просто взял левее, и его отделение пошло за ним, и они прошли.

Первый ярус мы взяли к семи.

Не мы - те, кто пришёл первой волной; они его взяли ещё ночью и держали шесть часов. Мы просто поднялись к ним.

Немецкая траншея нижнего яруса шла вдоль склона метров на двести и была вырыта на совесть.

Полный профиль, стенки укреплены плетнём из лозы, дно выложено жердями, чтоб не разъезжалось. Через каждые двадцать метров - ниша, в нише сухо и лежит солома.

Я потом много раз видел немецкие траншеи и всякий раз думал одно и то же: они копают, как строят дом.

Наши копают как могут и сколько дадут времени.

В нишах ещё оставалось ихнее: пустые консервные банки, сложенные аккуратной стопкой, обрывок газеты, чей-то шерстяной носок, аккуратно заштопанный на пятке.

И на стенке одной из ниш, выцарапанное чем-то острым, стояло имя и дата: «Willi 6.43».

Кто-то из наших уже пририсовал под ним матерное слово по-русски.

Севрюк сидел в третьей нише от края, привалившись к стенке, с рукой на перевязи из чужой рубахи.

Он был серый.

- Ковалёв? - не поверил он, подняв голову. - Ты откуда?

- Второй рейс, товарищ капитан, - доложил я.

- Сколько вас?

- Восемь лодок дошло, - доложил я. - Человек шестьдесят.

Он закрыл глаза.

- Шестьдесят, - повторил он. - Ну хоть шестьдесят.

Он открыл глаза и поглядел на меня.

- Ты сапёр?

- Так точно.

- Тогда слушай сюда, - потребовал он. - И слушай внимательно, потому что я это тебе один раз скажу.

Он подтянулся выше по стенке.

- Мы тут с ночи, - начал он. - Мы взяли нижний ярус и подняться выше не можем.

- А почему не можете?

- Потому что там наверху проволока, а перед проволокой поле, - Севрюк мотнул головой вверх. - Мы туда трижды ходили. Первый раз восемь человек, второй раз шесть, третий раз четверо.

- И что вышло?

- И никто не дошёл.

Я поглядел вверх.

Отсюда, из траншеи, было видно метров на двадцать - дальше склон шёл круче и всё закрывал.

- Товарищ капитан. А ходили как?

- Что «как»?

- По какому месту?

Севрюк здоровой рукой показал.

- Вон там ложбинка, - показал он. Она единственная, где можно подняться без верёвки, там уклон поменьше.

Я поглядел на ложбинку.

И почувствовал, как у меня внутри становится очень холодно и очень спокойно - так, как бывало на дуге, когда всё сходилось.

- Товарищ капитан, а больше нигде подняться нельзя? - уточнил я.

- Нельзя, - отрезал он. - Там везде сорок пять градусов и глина. Только по ложбинке.

- И вы это увидели сразу?

- Сразу, - Севрюк поморщился. - Она ж как приглашение. Единственное место на весь склон.

Я сел на дно траншеи рядом с ним.

- Товарищ капитан, не ходите туда больше, - попросил я.

Он поглядел на меня.

- Ковалёв, у меня приказ подняться на средний ярус.

- Я знаю.

- И у меня наверху сидит немец, который меня к обеду сбросит в воду, ежели я не поднимусь.

- Знаю, товарищ капитан.

- Так что ты мне предлагаешь?

- Товарищ капитан, а сколько раз вы туда ходили?

- Трижды, - повторил он. - Я же сказал.

- И все три раза по ложбинке?

Севрюк поднял на меня глаза.

И я увидел, как до него доходит.

- Ковалёв, - выговорил он. - Ты хочешь сказать, что она...

- Я хочу сказать, что она у вас единственная. И что это вам не я сказал, а тот, кто её оставил.

Он молчал секунд десять.

- Она там была всегда, - возразил он наконец. - Это же природная ложбина, её вода промыла.

- Промыла вода, - не стал спорить я. - А кто мешал её засыпать?

Севрюк не ответил.

- Товарищ капитан, они тут с весны. У них было полгода. Они этот склон утюжили лопатами вдоль и поперёк. Ежели бы им ложбинка мешала - они бы её за неделю срыли.

Я поглядел вверх.

- Она им не мешала. Она им была нужна.

Севрюк здоровой рукой потёр лицо.

- Двадцать два человека, - уронил он. - Я туда положил двадцать два человека за шесть часов.

- Товарищ капитан...

- Не надо, Ковалёв. Не утешай, - он выпрямился у стенки. - Ты мне лучше скажи, что делать. У меня приказ подняться, у меня половина людей и у меня наверху немец, который к обеду начнёт нас сбрасывать.

Я поглядел на глиняную стену - на сорок метров мокрой рыжей глины с песчаными прослойками, по которой без верёвки не пройти.

Ту самую, которую мы двое суток таскали на плащ-палатках.

- Лезть там, где нельзя, - отозвался я.

Севрюк уставился на меня.

- По склону? В сорок пять градусов, по глине, под огнём?

- Так точно.

- Ковалёв, это невозможно.

- Возможно, товарищ капитан, - возразил я. Мы это трое суток отрабатывали.

Он молчал.

- Кто «мы»?

- Второй взвод третьей роты. И четвёртая рота первого батальона, двенадцать человек. И ещё девяносто два человека из тех, кто ходил на наш обрыв в свободное время.