"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 734
Рядом со мной стоял Ляшко.
Он стоял неподвижно, в мокрой шинели, и всё время протирал ладонью лицо, хотя это не помогало, потому что дождь шёл не переставая.
- Товарищ капитан.
Он не ответил.
- Товарищ капитан, разрешите обратиться, - окликнул я.
- А? - он повернулся. - Да. Что?
- Разрешите взять четверых и выйти на воду. С шестами и с верёвкой.
- Это зачем ещё?
- Людей подбирать.
Ляшко поглядел на меня, и я увидел, что он ничего не соображает - совсем, вообще, что он стоит тут третий час и что у него внутри всё выключилось.
- Не разрешаю, - обронил он.
- Товарищ капитан, там люди в воде, - не отступил я.
- Не разрешаю, Ковалёв, - отрезал он. - У нас средства ограничены. Каждая лодка учтена.
Он снова стал глядеть на реку.
Я постоял секунд десять.
Потом пошёл вдоль берега, нашёл старшину роты - того самого, с ключами, - и объяснил ему в трёх словах.
Он выслушал, поглядел на реку и молча пошёл со мной.
Мы взяли четверых из хозяйственной команды, две лодки из тех, что готовили на второй рейс, шесты, верёвку и багор.
И вышли.
Про эти два часа я вспоминаю чаще, чем про многое другое.
Мы не гребли к тому берегу. Мы шли вдоль, метрах в двухстах от нашего, поперёк течения, и высматривали.
Течение сносило всё вниз, и всё, что было на воде, рано или поздно оказывалось в нашей полосе.
Дождь к тому времени стих, и это оказалось хуже: над водой встал туман, и в тумане не было видно ничего дальше двадцати метров.
Мы шли на слух.
Гребли по трое, четвёртый стоял на носу с багром и слушал.
Слушать надо было не крик - крик слышен и так. Слушать надо было другое: плеск, который не похож на волну.
Волна на реке плещет ровно и в одном ритме. А человек в воде плещет неровно, коротко, с задержками, и этот звук ни с чем не спутаешь, если раз услышал.
Мы вытащили одиннадцать человек.
Из них четверо были живые.
Первого мы взяли на двадцатой минуте - он держался за весло и был уже почти без сознания, и когда его втащили в лодку, он вцепился в борт так, что потом разжимали вдвоём.
Второго и третьего вытащили вместе - они держались друг за друга, и один был ранен, и второй его держал.
Четвёртого нашли по звуку.
Он не кричал. Он свистел - тонко, коротко, с перерывами, - и я потом узнал, что он свистел час двадцать, потому что кричать уже не мог.
Ему было девятнадцать лет, он был из третьего батальона, и я его больше никогда не видел.
Остальных семерых мы тоже подняли.
Их поднимали потому, что оставлять на воде нельзя, и потому, что старшина обронил: «Не бросим, ребята, они ж потом вниз уйдут».
Уже к концу, часам к трём, мы наткнулись на лодку.
Она шла кверху днищем, медленно, кормой вперёд, и её несло вниз по течению.
Мы подошли и стали её обходить.
И вот тут человек на носу - молодой боец из хозяйственной команды, фамилии не помню - вдруг сказал:
- Стучит там, - выдохнул он.
Все замерли.
Под днищем стучало.
Не ровно, не как о борт, а короткими сериями по три-четыре удара, и между сериями были долгие паузы.
Он был там уже часа полтора. Под перевёрнутой лодкой остаётся воздух, и в этом пузыре человек может продержаться очень долго, если не запаникует и не начнёт нырять наружу.
Он не запаниковал. Он сообразил, что воздух под днищем есть, и остался в нём.
Мы перевернули лодку в четыре руки, и он вывалился в воду, и мы его подняли, и он не мог говорить минут пять, а потом первое, что сказал, было:
- Я стучал по три, - выговорил он. - По три и жду. Я думал, вы поймёте, что не само.
Звали его Аникеев Пётр, был он из третьего батальона, и он потом дошёл до Германии.
Я это знаю, потому что он мне писал.
К четырём утра с того берега пришло известие.
Пришло не по радио - радио утонуло вместе с лодкой, - а пришёл человек.
Он приплыл обратно.
Семьсот метров, в форме, без нагрудника, который он сбросил в воде, и приплыл он не потому, что струсил, а потому, что его послали.
Его вытащили метрах в двухстах ниже по течению, и он полчаса не мог говорить, а потом сказал.
Первая волна зацепилась.
Не вся. Из двадцати двух лодок батальона до того берега дошли одиннадцать. Из четырёхсот человек первого рейса на правый берег вышли около ста семидесяти, и из них примерно тридцать были ранены.
Они взяли урез в двух местах и поднялись на средний ярус в одном.
И держались.
- Кто там старший? - спросил Гурьянов.
Пловец сидел на песке, завёрнутый в три шинели, и его трясло так, что стучали зубы.
- Капитан Севрюк, - доложил он. - Живой, ранен в руку, командует.
- А Луконин?
Пловец помотал головой.
- Не знаю, - помотал он головой. - Первый батальон левее нас, метров на четыреста. Мы с ними не сошлись.
Гурьянов повернулся ко мне.
- Ковалёв, слушай сюда.
- Слушаю, товарищ майор.
- Вторым рейсом пойдёшь первым, - скомандовал он и больше не говоря ни слова ушел.
***
Перед вторым рейсом Гурьянов подошёл ко мне сам.
Он был мокрый насквозь, небритый третьи сутки, и от него пахло смолой.
- Ковалёв, погоди.
- Слушаю вас.
- Ты ночью на воду выходил.
Я молчал.
- Кто разрешил?
- Никто, товарищ майор.
- Ляшко тебе запретил.
- Так точно.
Гурьянов помолчал.
- Сколько вытащили?
- Одиннадцать. Живых пятеро, с последним.
Он поглядел на реку, над которой уже начинало сереть.
- Значит, так, - обронил он. - Официально: я тебе за самовольство объявляю выговор. Устно. Ляшко я скажу, что вопрос закрыт.
- Есть выговор, товарищ майор.
- А неофициально...
Он замолчал и минуты полторы глядел на воду.
- Я им вчера в яме дал слово, что подбирать будут, - выговорил он наконец. - Дал слово девяти командирам, и они его своим людям передали. А организовать это я не мог, потому что у меня все лодки под второй рейс, и я это знал, когда обещал.
Он поглядел на меня.
- Так что ты нынче ночью не за себя работал. Ты за меня работал, - добавил он, а затем посмотрел на меня таким взглядом, что у меня сердце кольнуло.
В мое время о таких людях говорили «Дединсайд» или по нашему «Мертв внутри».
Вот именно такой взгляд у него и был.
***
Мы пошли в шесть утра, в темноте перед рассветом.
Одиннадцать лодок и два плота из бочек - всё, что осталось на батальон.
Я сидел на носу третьей лодки и вычерпывал воду каской, потому что лодку мы законопатили в спешке и она текла.
И вот тут я вспомнил того немолодого бойца из ямы под брезентом.
«Как на воду сядешь - гляди не на тот берег, а в лодку. На тот берег глядеть - с ума сойдёшь. Он же не приближается».
Он не приближался.
Мы гребли, и гребли восемь человек, и лодка шла, и это было слышно по звуку воды под носом. А берег стоял на месте.
Я вычерпывал.
Каска входила в воду на дне, зачерпывала литра полтора и выливалась за борт, и я делал это, наверное, раз двести, и это было единственное, что удерживало меня от того, чтоб поднять голову.
Ракету повесили на середине.
Я поднял голову, потому что не поднять было невозможно.
Берег был в трёхстах метрах.
Он стоял стеной - чёрной, мокрой, отвесной, - и по всей его высоте не было видно ни одного человека, ни одной вспышки, ничего.
А внизу, у самой воды, лежали лодки.
Не плыли - лежали. Штук пять или шесть, выброшенные на урез, перевёрнутые, и рядом с ними что-то темнело на песке.
- Не глядеть! - заорал старшина роты с кормы, перекрывая всё. - Не глядеть, я сказал! Грести!
Мы гребли.
По нам начали бить на двухстах метрах.
Первая очередь прошла высоко - я слышал, как она ушла куда-то за спину, в воду. Вторая легла по воде впереди, и по борту защёлкало.
Кто-то на корме коротко вскрикнул и замолчал.
- Сильней! - надрывался старшина. - Сильней, братцы! Тут уже близко! Тут уже вода мелкая!