"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 733

- Ничего не хочу, - отказался старик.

- Дык это ж...

- Ничего не хочу, сынок, - повторил старик. - Я его два года берёг, а зачем берёг - сам не знал. Теперь знаю.

Он повернулся и пошёл.

Прошёл шагов десять, остановился и обернулся.

- Вы там, на том берегу, у Вербовки не ищите переправу, - окликнул он. - Там дно худое, там яма.

- А где искать?

- Правее версты на полторы, - показал он. Там брод был до войны, там дно твёрдое.

Старшина поглядел на меня.

Я поглядел на него.

- Дед! - заорал старшина. - Дед, погоди! Ты про это кому-нибудь говорил?

Старик остановился.

- А кому говорить-то?

Через двадцать минут его вели к Гурьянову, а ещё через час - в штаб бригады.

Я не знаю, пригодилось ли то, что он рассказал.

Знаю только, что переправлялись мы всё-таки у Вербовки, потому что приказ был отдан ещё накануне и менять его никто не стал.

По восемь человек на лодку, на плечах, на руках, перехватываясь через каждые тридцать шагов, потому что борта резали ладони.

Восемьдесят три лодки на бригаду.

Двадцать две на наш батальон.

К темноте мы перетаскали половину и вымотались до того, что люди садились в грязь и сидели.

- Ковалёв, поди сюда.

Гурьянов нашёл меня у третьей лодки, где я вязал уключины.

- Товарищ майор.

- Пойдёшь во второй волне.

Я выпрямился.

- Почему во второй, товарищ майор?

- Потому что я так решил.

Он поглядел на реку, невидимую за дождём.

- Ковалёв, ты не спорь. Ты в первой волне бесполезен. Ты через борт не перепрыгнешь и по осыпи первым не пойдёшь. Ты пойдёшь вторым рейсом, с Ляшко, и на том берегу будешь делать своё.

- Какое своё?

- Проходы, - обронил комбат. - Мины. То, чему тебя три месяца учили.

Он застегнул плащ-палатку под горло.

- Первая волна берёт урез и поднимается. Вторая закрепляется. А ты придёшь и скажешь мне, куда можно ходить, а куда нельзя.

Он повернулся уходить и остановился.

- И вот ещё. Твоя глина.

- Что глина?

- Через неё за трое суток прошло девяносто два человека, - обронил Гурьянов. - Я считал. Из третьего батальона приходили, я не гнал.

Он поглядел на меня из-под мокрого капюшона.

- Девяносто два, Ковалёв. Ты запомни эту цифру. Она тебе потом понадобится.

***

Перед выходом первой волны Гурьянов собрал командиров.

Собрал в яме под брезентом, где грели смолу, - единственном месте, где можно было зажечь свет.

Их было девять человек: три ротных, шесть взводных. Я стоял у входа, потому что мне там места не было, но и гнать меня никто не стал.

Гурьянов развернул на ящике лист.

Лист был не карта - карты правого берега у нас не было, была схема, начерченная от руки по данным наблюдения.

- Слушать сюда, - начал он. - Задача батальона: захватить урез в полосе шириной четыреста метров и подняться на нижний ярус.

Он показал карандашом.

- Ориентиры. Слева - устье оврага, его видно даже ночью, он чёрный. Справа - вон та коса, она белая, песчаная. Между ними идём.

- А ежели снесёт? - подал голос Севрюк.

- Снесёт обязательно, - подтвердил комбат. - Течение полтора метра в секунду, за семьсот метров вас снесёт на двести-триста вниз.

- И как тогда быть?

- Выходите, где вышли, и идёте вдоль берега к оврагу.

Он положил карандаш.

- И вот тут главное, и я это скажу один раз. Никто никого не ждёт на воде.

Все замолчали.

- Ежели соседнюю лодку накрыло, вы гребёте дальше, - обронил Гурьянов. - Не разворачиваетесь, не подбираете, не ищете. Гребёте.

- Товарищ майор... - начал кто-то.

- Я знаю, что вы сейчас думаете, - не дал он договорить. - Вы думаете, что это подло. Я тоже так думал в сорок первом.

Он оглядел их.

- А теперь я вам скажу арифметику. Лодка, которая развернулась на воде, стоит боком и не движется. По ней попадают через сорок секунд. Значит, вместо одной утонувшей лодки будет две.

Он свернул схему.

- Подбирать будут с левого берега, после, - пообещал он. - Я это организую. Даю вам слово.

Он поглядел на меня, стоявшего у входа.

Я кивнул.

***

Первая волна пошла в двадцать три сорок.

Я стоял у воды и смотрел, как они уходят.

Это было не так, как я представлял.

Я думал, что будет шум: команды, всплески, скрип уключин. А было почти тихо - тише, чем на любых занятиях.

Люди садились в лодки молча. Молча отталкивались. Молча гребли, обмотав уключины тряпками, и через тридцать метров лодка растворялась в дожде и темноте, и оставался только звук - короткий равномерный плеск, который тоже быстро пропадал.

Двадцать две лодки уходили девять минут.

Я стоял и считал их - по привычке, потому что руки были свободны, а голову надо было чем-то занять.

Двадцать две.

Я потом сообразил, что за эти девять минут ни разу не подумал ни о ком конкретном. Я считал лодки, а не людей, и это, вероятно, единственный способ простоять такие девять минут и не сойти с ума.

Гурьянов стоял метрах в десяти правее и делал то же самое.

Я это понял по тому, как он шевелил губами.

Ткаченко ушёл на седьмой.

Взвод его садился в две лодки, и садились они так, как мы отрабатывали на берегу: не толпой, а по номерам, и последним садился второй номер, потому что ему потом первому вылезать.

Никто им этого не приказывал. Они просто так делали уже неделю. Он прошёл мимо меня к урезу, поправил на груди нагрудник, поглядел на меня и обронил:

- Товарищ старший сержант, вы там за взводом-то приглядите, - попросил он.

- Пригляжу, не сомневайся.

- Не за тем, чтоб порядок. А чтоб их не разбросали по ротам.

- Не разбросают, - пообещал я.

Он кивнул и полез в лодку.

***

Луконин ушёл первым рейсом, но не от нас, а от своего батальона, с левого фланга, и мы с ним не простились.

Гладышев ушёл девятым.

Он проходил мимо, остановился и вдруг сунул мне в руку что-то маленькое и тёплое.

- Это чего у тебя? - не понял я.

- Дык подержите покамест.

Я разжал ладонь уже потом, когда он ушёл.

Там лежал напёрсток - обыкновенный женский напёрсток, латунный, стёртый до блеска с одного бока.

Я стоял с ним под дождём и соображал, зачем.

И сообразил только к утру: он его не мне отдавал на память. Он его отдавал, чтоб не утопить.

Человек, идущий на воду, снимает с себя всё, что может утонуть, и отдаёт тому, кто остаётся. Так делали все, я потом это видел сотни раз: письма, фотографии, часы, документы - всё это остаётся на левом берегу, и всё это потом кому-то возвращают или не возвращают.

Я его так и не вернул, потому что случая не вышло.

***

Первые двадцать минут было тихо.

Потом на том берегу поднялась ракета.

Она встала высоко и повисла, и я в первый раз увидел Днепр целиком - семьсот метров чёрной воды в белом свете, и на этой воде десятки чёрных точек, растянутых широкой дугой, и все они шли к правому берегу.

Они были в трёхстах метрах от него.

А потом всё началось.

Про то, что было следующие сорок минут, я рассказывать не берусь, потому что я стоял на левом берегу и видел это со стороны, а со стороны такое выглядит совсем не тем, как оно было на самом деле.

Со стороны это выглядело красиво.

Правый берег осветился по всей длине - вспышками, короткими и частыми. По воде пошли фонтаны, и фонтаны были маленькие, аккуратные, будто в реку кидали камешки.

Между фонтанами шли лодки.

Некоторые останавливались и оставались стоять на месте, и я не сразу понял, что это значит, а когда понял, у меня похолодели руки.

Ракеты вешали одну за другой, и в промежутках наступала полная темнота, и в темноте с реки шёл звук, которого я до того не слышал ни разу.

Кричали на воде.

Кричали далеко, метров за четыреста, и голоса шли по воде без всякого искажения - так, будто человек кричал в двадцати шагах.