"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 732
Я сделал так, как он велел.
Ступеньку убрал совсем. Бревно перевесил на другой конец траншеи. Осыпь подрезал в двух местах, причём в одном подрезал так, что она держала, а в другом так, что не держала.
И ничего им не сказал.
Первая четвёрка прошла за две минуты сорок.
Вторая - за две пятьдесят, потому что второй номер съехал на спине и утащил за собой третьего.
Третья - за три с лишним, и на третьей у них порвался ремень нагрудника, и человек полез без него, и вот тут Луконин остановил всё.
- Стоп работать.
Все встали.
Он подошёл к обрыву, поглядел на осыпь, потрогал её носком сапога и повернулся к своим.
- Значит, так. Кто мне скажет, отчего Гурин съехал?
Молчание.
- Ковалёв, скажи ты.
- Он на неё встал всей ступнёй, - обронил я. - А надо было носком и сразу переносить вес.
- А почему поехал?
- Потому что она держит нажим, но не держит опору. Она держит полсекунды.
Луконин повернулся к своим.
- Слыхали, чего он говорит?
- Дык откуда ж нам знать, - не выдержал кто-то. - Мы ж по ней первый раз.
- Вот, - обронил Луконин. - Вот и я первый раз. И там тоже будет первый раз.
Он поглядел на обрыв.
- И у нас на это будет одна попытка.
***
К вечеру тридцатого его люди прошли за минуту пятьдесят.
А ночью, когда мои легли, Луконин остался и сидел у обрыва часа полтора.
Я вышел и сел рядом.
Мы молчали минут десять.
- Ковалёв, скажи мне одну вещь.
- Говори, слушаю.
- А ты когда-нибудь по-настоящему в атаку ходил?
Я подумал.
И решил ответить правду.
- Не ходил ни разу.
- Совсем ни разу?
- Ни разу. Я на поле работал.
Луконин повернул голову.
- И тебе не страшно, что ты нас учишь?
- Страшно, Луконин.
- И правильно, - произнес он. - Мне бы на твоём месте тоже было страшно.
Он помолчал.
- Я тебе вот чего скажу, а ты запомни, потому что второй раз повторять не буду. Ты учишь правильно, но ты учишь до атаки. А в атаке будет другое.
- Что другое?
- Люди, - обронил Луконин. - Ты их натаскал по осыпи. А там будет мокрый человек, у которого только что на глазах утонула лодка с одиннадцатью, и он полезет по твоей осыпи, и он ничего не будет помнить.
- И что тогда?
- А тогда, - он поднялся. - Тогда его надо звать по имени. Не «второй номер», а по имени. Оно, знаешь, включает.
***
Гурьянов пришёл в ночь на первое октября.
Пришёл один, без ординарца, встал у нашего глиняного обрыва и минут двадцать смотрел, как двадцать человек в темноте лезут на четыре с половиной метра рыхлой глины, срываются и лезут снова.
Потом подозвал.
- Сколько заходов сделали?
- Двадцать девять, товарищ майор, - доложил я.
- Лучшее сорок четыре, худшее две минуты десять. Двадцать третий заход, я перед ним ночью подрезал верх, и он у них обвалился вместе с первым номером.
Гурьянов помолчал.
- Кто-нибудь пострадал? - уточнил он.
- Двое, - доложил я. - Ушибы. Один рассёк бровь о корень.
- Много это, - уронил он.
- Товарищ майор, за двадцать девять заходов - двое ушибленных. На объекте это будет один заход.
Он поглядел на меня.
- Я не в укор, - уточнил он. - Я к тому, что мало.
Он повернулся и пошёл к траншее наверху. Постоял там, посветил фонариком вниз, на осыпь. Спустился обратно тем же путём, что и все, и я заметил, что он спустился правильно, боком, тормозя каблуком.
- Ковалёв, погоди.
- Слушаю, товарищ майор.
- Комбриг про твою глину знает.
- Откуда знает?
- От меня. Я вчера докладывал по другому вопросу и упомянул.
Он застегнул планшет.
- Он велел строить такую же в каждом батальоне бригады. Приказ будет завтра.
Я стоял.
- Товарищ майор, спасибо, - выговорил я.
- Не благодари, - Гурьянов поглядел в сторону реки, откуда всю ночь, не переставая, шёл ровный глухой фон. - Строить будет некому.
- А почему некому?
- Потому что приказ переменили в двадцать один ноль-ноль. Мы идём не во втором эшелоне.
Он поглядел на меня.
- В первом.
Я стоял и молчал.
Внизу, под глиняным обрывом, кто-то опять сорвался и с руганью поехал по осыпи.
- Товарищ майор, - выговорил я. - А сколько у нас средств?
- На батальон - двадцать две лодки и четыре плота.
Я стал считать.
Батальон - это, по укомплектованности, человек четыреста с небольшим. Двадцать две лодки по восемь человек - сто семьдесят шесть. Четыре плота - ещё сотня, если грузить как положено, и полторы, если как выйдет.
- Товарищ майор, это половина.
- Это половина, - подтвердил Гурьянов. - Вторая половина пойдёт вторым рейсом, если будет чем.
- А если не будет?
- Тогда первая половина будет держать плацдарм до вечера.
Он застегнул планшет.
- Ковалёв, я тебе сейчас скажу одну вещь, а ты её никому.
- Слушаю вас.
- Я твою глину вижу третий день, - сказал комбат. - И я вижу, что она работает.
Он поглядел вниз, на обрыв.
- И я третий день думаю про то, что мы её начали строить двадцать восьмого. А могли бы двадцатого августа, когда бригаду сформировали.
Он помолчал.
- Восемь дней разницы. И ты меня, Ковалёв, не утешай - я сам считать умею.
Глава 6
Первого октября с самого утра и до самой темноты лил дождь.
Это было хорошо и плохо одновременно, как всё на этой войне.
Хорошо - потому что немецкая авиация не летала, и потому что с того берега за дождём не видно было, что делается на нашем.
Плохо - потому что к вечеру песок на левом берегу превратился в кашу, и лодки, которые надо было тащить двести метров до воды, шли по этой каше как утюги.
Мы носили их с четырёх дня.
Лодки были все разные, и это оказалось отдельной бедой.
Их свозили со всех окрестных деревень, из тех, где ещё оставались люди, и потому в бригаде набралось всё, что вообще плавает: тяжёлые долблёнки, плоскодонки, две смолёные посудины с высокими бортами, явно рыбацкие, и одна лодка была выкрашена в голубой цвет и называлась «Чайка» - название было выведено по борту белой краской, аккуратно, с завитушками.
Её тащили восемь человек и всю дорогу над ней подшучивали.
- Слышь, а «Чайку»-то кто красил? Ишь, с завитушками.
- Дык хозяин красил, кто ж ещё. Он её, поди, к весне готовил.
- А сам-то он где?
Никто не ответил, и разговор смолк сам собой.
Я потом видел эту «Чайку» на том берегу, выброшенную на урез вверх днищем, и название все-равно читалось.
***
К вечеру дождь пошёл сильнее.
Люди работали в мокром насквозь, и никто уже не пробовал обсушиться, потому что это было бессмысленно. Гимнастёрки стояли колом от глины. У всех текло с носа.
И вот в этом мокром, холодном, беспросветном вечере случилась одна вещь, которую я запомнил.
Часов около шести к нам подошёл старик.
Откуда он взялся, я не понял - деревень поблизости не было, была одна на четыре двора километрах в двух, - но он пришёл, и пришёл не с пустыми руками.
Он тащил на плече весло.
Одно весло, старое, самодельное, с обмотанной тряпкой ручкой.
- Кому весло надо? - окликнул он.
Люди остановились.
- Дед, ты откуда взялся? - не понял кто-то.
- Из Вербовки, - отозвался он и поставил весло стоймя и оперся. - У меня их два было. Одно немец забрал, а второе я в сене прятал два года.
- А лодка твоя где?
- А лодку они пожгли, - ответил старик. - В сорок первом ещё.
Он поглядел на наши лодки.
- Вам ведь весла-то небось не хватает.
Весла не хватало. У нас на батальон было двадцать две лодки и тридцать одно весло, и на трёх лодках гребли досками.
Старшина роты взял весло, повертел, поглядел на лопасть.
- Хорошее весло, - одобрил он. - Дед, ты за него чего хочешь?