"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 723

- Задача на завтра. Комбинированный штурм дота номер два. Две группы: первая от рва, справа, подавляет амбразуру. Вторая слева, по ходу сообщения, работает вход.

Он присел на корточки и стал выкладывать на земле камешки.

- Вот амбразура. Вот вход. Между ними двадцать шесть метров по прямой.

Он положил два камешка и провёл между ними черту.

- Теперь главное, и я это говорю каждой паре групп перед каждым выходом. Оба заряда рвутся одновременно, на девяносто второй секунде. Между ними двадцать шесть метров.

Он поглядел на нас снизу вверх.

- Понимаете, что это значит?

- Что уходить надо вовремя, - обронил Сомов.

- Нет, - Гурьянов поднялся и отряхнул колени. - Это значит, что уходить надо не «вовремя», а по одному счёту. Твоё «вовремя» и его «вовремя» - разные. А счёт один.

Он показал на бойца с секундомером, стоявшего в стороне.

- Хронометрист, - показал он. - Он не кричит, он поднимает флажок. Красный - сорок пять. Белый - восемьдесят пять. После белого на площадке никого.

- А если кто задержится? - спросил Гнатюк.

- Тогда его накроет соседним зарядом, - не стал смягчать комбат. - У меня так в июле двоих сложило под Спас-Деменском. Одного своим, второго чужим.

Он оглядел нас.

- Луконин, ты первую группу, - распорядился он. - Ковалёв - вторую.

Луконин кивнул.

Я тоже.

- Ковалёв, - прибавил Гурьянов. - Ты у нас человек новый и любишь подумать. Так вот, думай сегодня. На объекте счёт не твой.

***

Вход в дот был засыпан.

Не завален - присыпан: немцы при отходе обрушили верхний накат над тамбуром, и вход был забит грунтом на полметра, а сверху лежали три обгорелых бревна.

Я осмотрел его вечером, часов в семь, когда солнце уже ушло за бугор и тени легли длинные.

И увидел то, что видел на дуге сто раз.

Свежая земля у левого косяка.

Не осыпь - насыпь. Осыпавшийся грунт лежит конусом и оплывает по краям, а этот лежал плоско, с прижатым верхом, и трава сквозь него не проросла, хотя вокруг проросла везде.

Я присел и потрогал.

Земля была слежавшаяся, но не осевшая. Между этими двумя вещами разница в том, что осевшая земля садится сама, а слежавшуюся кто-то придавил.

- Гурьянов где? - спросил я у первого встречного.

Комбат сидел у машины с планшетом на коленях и правил завтрашний график.

- Товарищ майор, разрешите доложить.

- Докладывай, чего у тебя.

- Вход трогали, товарищ майор, - доложил я.

Он поднял голову.

- Кто трогал?

- Не знаю. Но грунт у левого косяка не оседал, а насыпан и придавлен. И трава сквозь него не проросла.

Гурьянов отложил планшет.

- Ковалёв, дот брошен в августе, - напомнил он. - Через него за месяц полбригады прошло, там окурков как в пепельнице.

- Так точно, - не отступил я. - И всё-таки.

- Что «всё-таки»?

Я подумал, как это сказать, чтоб не прозвучало как каприз.

- Товарищ майор, я три месяца снимал немецкие поля. У них есть привычка: они уходят и оставляют вход так, будто он завален пожаром или обстрелом. И почти всегда что-нибудь кладут.

- Почти всегда?

- В четырёх случаях из пяти. Я считал.

Гурьянов побарабанил пальцами по планшету.

- И что ты хочешь?

- Разрешите перед постановкой заряда прощупать площадку у входа, - попросил я.

- Сколько времени?

- Минуты полторы. Может, две.

Он поглядел на меня.

И вот тут - я это потом прокручивал сотни раз - он мог сказать «нет».

Он мог сказать: сходи и прощупай сейчас, пока светло. Он мог сказать: возьми людей и разбери завал до утра. Он мог сказать: отставить, объект проверен месяц назад.

Он сказал другое.

- Полторы минуты, - произнес он. - Уверен?

- Я успею, - заверил я. - Я себе на подход дал шестьдесят секунд, а хожу за сорок восемь.

Гурьянов помолчал.

- Смотри сам, - уступил он. - Но счёт не твой, Ковалёв.

- Так точно.

***

Вечером у костров случился разговор, который я потом вспоминал не раз.

Кострами тут не увлекались - жгли по одному на роту, в яме, и над ямой натягивали плащ-палатку, чтоб не было видно сверху. Но шестнадцатого немецкой авиации над нами не было третьи сутки, и старшина роты разрешил.

Сидели человек двадцать.

Разговор шёл про завтрашнее, и он был такой, какой всегда бывает накануне: вроде бы про дело, а на самом деле ни про что.

- ...ты мне про амбразуру не рассказывай. Я в амбразуру в июле заряд клал.

- Дык он же не в амбразуру кладёт, - вставил кто-то. Он под неё кладёт, снизу.

- А это одно и то же, - не уступал первый.

- А вот и не одно! Ты снизу положишь - у тебя свод вниз пойдёт. А в саму амбразуру закинешь - оно наружу выхлестнет и тебя же и накроет.

Гладышев, здоровый и обычно молчаливый, вдруг подал голос:

- А чего его вообще подрывают? - подал голос Гладышев. - Его можно огнемётом. Один человек подошёл, пустил струю - и всё.

- В роте огнемёт есть, а во взводе нету, - обронил Ткаченко. - И покамест до тебя огнемётчик добежит, тебя три раза положат.

Он поглядел на меня через костёр.

- Товарищ старший сержант, а вот у вас как было? В сапёрных.

Взвод притих.

Я понял, что это первый вопрос про мою прежнюю службу за три недели, и что задают его не из вежливости.

- У нас дотов не было, - отозвался я. - У нас были поля.

- Дык поля-то полегче, - заметил кто-то. -Там же в тебя не стреляют, там тихо.

- Тихо там, верно, - не стал спорить я.

Я подумал, как ответить, чтоб не вышло похвальбы.

- За июнь в моём батальоне выбыл сорок один человек, - выговорил я. - Из них немец взял одиннадцать. Остальных тридцать взяла работа.

У костра стало тихо.

- Тридцать человек? - не поверил кто-то.

- Тридцать. И это не бой. Это ночью, на своём поле, без единого выстрела.

Ерохин, сидевший ближе всех к огню, поднял голову.

- Товарищ старший сержант, а как это - работа взяла?

- Так, что человек торопится.

- И всё?

- И всё, Ерохин, - подтвердил я. - Больше ничего не надо.

Он подумал.

- Дык это ж... - выговорил он. - Дык это ж выходит, что можно вообще без немца помереть, - договорил он.

- Можно и так.

Ткаченко подбросил в яму ветку.

- У нас так же, - обронил он. - У нас за месяц формирования девять человек, и все девять - на занятиях.

- Восемь, - поправили из темноты. - Девятый в госпитале помер, он уже не считается.

- Девять, - не уступил Ткаченко. - Он у нас помер, а не в госпитале. В госпитале он только доехал.

Никто не стал спорить.

Ночевали мы у машин, под открытым небом, потому что сентябрь стоял сухой и тёплый.

Я не спал.

Лежал на плащ-палатке, глядел в очень чистое звёздное небо и в третий раз перебирал завтрашнее.

Ход сообщения - тридцать один метр, я его вчера прошёл дважды и вымерил шагами. Дно ровное, обвалов два, оба обходятся справа. На выходе к тамбуру поворот, и за поворотом три метра открытого места.

Заряд несёт Ерохин, третьим номером. Мешок с моим узлом, полторы секунды.

Ткаченко второй, считает вслух.

Гладышев, здоровый молчаливый парень из-под Вологды, замыкает.

Я первый.

И полторы минуты на площадку у входа, из которых полторы уйдут на щуп.

Всё сходилось.

Всё сходилось так хорошо, что я под утро всё-таки заснул и проспал часа два без снов.

***

Пошли в шесть двенадцать.

Утро было холодное и очень ясное - первое по-настоящему осеннее утро в том году. Трава лежала в инее, и от дыхания шёл пар, и я подумал, что двадцать шестого на Днепре будет уже совсем холодно.

Над головой работал станковый.

Настоящий, длинными, с фланга, метрах в трёх над бруствером. В первый раз человека от этого звука вжимает в землю намертво, и это не трусость, так оно было устроено.

Мои не вжимались. Мы это отрабатывали шесть дней подряд.

Ход сообщения прошли за тридцать одну секунду.