"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 722
Он поглядел на меня.
- А порядок, который ты вчера ввёл, я в июле придумать не мог. И никто не мог, а мы это два месяца на своих шкурах пробовали.
Он поправил ремень.
- Вот я и хожу, - добавил он и ушел.
***
Луконин пришёл на следующий день.
И на следующий тоже, и потом ещё восемь дней подряд, и я к концу первой недели перестал понимать, чего он ходит.
Он не мешал. Стоял в стороне, курил, изредка задавал вопрос - и вопросы у него были неудобные.
- Ковалёв, а вот у тебя второй номер считает вслух, - начал он.
- Считает, верно.
- А если он голос сорвёт? Или если рядом рванёт и его оглушит?
Я остановился.
Об этом я не думал.
- Тогда считает третий, - нашёлся я.
- А он знает, что он третий?
- Будет знать.
- Ага, - Луконин сплюнул. - А если и третьего оглушит?
- Луконин, ты чего добиваешься? - не выдержал я.
Он затянулся и поглядел на полосу, где Ткаченко в третий раз гонял четвёрку через стенку.
- Ничего не добиваюсь, - отмахнулся он. - Я тебе слабое место показываю, а ты обижаешься.
- Я не обижаюсь, - возразил я.
- Обижаешься, - не принял он возражения. - У тебя ноздри белеют, я вижу.
Он бросил окурок.
- Ты, минёр, вот чего пойми. Я на нейтралку четвёртый год хожу. Я у тебя порядка твоего не оспариваю, порядок хороший. Я тебе про другое говорю: всякий порядок в бою ломается на третьей минуте.
- И что тогда делать? - уточнил я.
- А вот это ты у меня и спроси, - усмехнулся Луконин. - Ты ж у нас записываешь.
Я записал.
В тот же вечер, в тетрадь, отдельной строчкой:
«Порядок ломается на третьей минуте. Значит, нужен порядок для сломанного порядка».
***
К двенадцатому сентября взвод проходил полосу за шесть сорок.
Норматив был восемь. До меня они ходили за семь двадцать.
Гурьянов пришёл с секундомером, отстоял два захода и ушёл, ничего не сказав.
Вечером вызвал.
- Шесть сорок. Как ты это сделал?
- Убрал лишние решения, товарищ майор, - доложил я.
- Поясни.
Я рассказал. Про узел, про очередь, про то, что теперь в четвёрке считает вслух второй номер и все идут по его счёту, а не каждый по своему.
Гурьянов слушал, не перебивая, и один раз что-то отметил в блокноте.
- Значит, ты убрал у них думалку, - произнес он, когда я кончил.
- Так точно, отобрал.
- И это хорошо?
- На полосе - хорошо, - уточнил я. - Думать надо было раньше. На полосе поздно.
Гурьянов усмехнулся.
- Складно излагаешь.
Я вздрогнул.
Ровно это слово, ровно с этой интонацией мне сказал в июле майор Зотов, за шестьсот километров отсюда и, кажется, в другой жизни.
- Ковалёв, ты чего дёрнулся?
- Ничего, товарищ майор.
Он поглядел на меня, но настаивать не стал.
- Шестнадцатого выходим на Кобылинский узел, - объявил он. - Это настоящий немецкий опорный пункт, брошенный в августе. Три дота, ходы сообщения, проволока, остатки полей.
- С боевыми?
- С боевыми, - не стал смягчать комбат. - Заряды настоящие, огонь сверху настоящий, из станкового, с фланга.
Он захлопнул блокнот.
- Ковалёв, я тебе объясню, почему так, а ты объяснишь своим.
- Слушаю вас.
- Отработать штурм на деревяшках нельзя. У учебного заряда другой вес и другая посадка, и человек, который сто раз ставил деревяшку, на настоящем начинает дрожать.
Он поднялся.
- За месяц формирования я на этом потерял девять человек, - напомнил он. - И я тебе честно скажу: потеряю ещё.
Он поглядел мне в глаза.
- И ты потеряешь. Ты, я вижу, из тех, кто себе этого не простит. Так вот, привыкай сейчас, а не двадцать шестого на воде.
- Товарищ майор, разрешите вопрос.
- Валяй, спрашивай.
- А почему бригаду ставят на Днепр? Мы же штурмовая. Нас же для дотов держат, а не для переправы.
Он молчал около минуты, глядя куда-то мимо меня, на сосны.
- Хороший вопрос, Ковалёв, - обронил он наконец. - Я его сам в штабе задал, в июле. Знаешь, что мне ответили?
- Не знаю.
- Что штурмовая бригада - это единственное соединение, где все умеют плавать.
Он усмехнулся, и усмешка вышла нехорошая.
- Понимаешь механику? У них есть тысяча четыреста человек, отобранных по здоровью, обученных лазать и не боящихся воды. И у них есть река. И вот они складывают одно с другим и получают ответ.
- А доты?
- А доты будут после, - он поднялся. - Ты, главное, до них доживи.
Он пошёл к землянке и у двери обернулся:
- И вот ещё что. Ты своим про это не рассказывай.
- Про что?
- Про то, что нас на переправу берут не потому, что мы штурмовая, а потому, что мы плавать умеем, - сказал мне Гурьянов. - Оно, знаешь, правда, а от такой правды у людей руки опускаются, - добавил он. - Все, свободен.
Глава 3
Кобылинский узел стоял в двенадцати километрах от лагеря, на голом безлесном бугре, и первое, что я про него подумал, - до чего же неудачно он поставлен.
Через час мое мнение в корне поменялось.
Немцы держали тут высоту с февраля. Три дота по гребню, ходы сообщения между ними, два ряда проволоки, минные поля по скатам. В августе они ушли сами, без боя, когда фронт обошёл их севернее, - и ушли аккуратно, забрав всё, что можно унести, и оставив всё, что нельзя.
Бригаде его отдали под занятия.
Это, если вдуматься, было редкое везение. Тренироваться на макете и тренироваться на настоящем - вещи разные. На макете человек знает, что стенка сколочена из брёвен и что за ней ничего нет. А тут за амбразурой была темнота, и в темноте стоял чужой запах.
Мы приехали шестнадцатого, к обеду, на трёх полуторках.
Дорога шла по стерне, и всю дорогу справа тянулось поле, которое так и не убрали.
Рожь стояла осыпавшаяся, побуревшая, полёгшая от дождей, и по ней ходили грачи. Убирать было некому: деревня, к которой поле относилось, стояла в трёх километрах, и от нее осталось четыре двора.
Гладышев всю дорогу глядел на это поле и молчал, а под конец не выдержал:
- Пропадёт ведь хлеб.
- Уже пропала, - произнес Ткаченко.
- Дык её и сейчас можно, - не уступал Гладышев. - Она осыпалась, а зерно-то в земле лежит. Его собрать - и на муку.
- Кто собирать станет? - усомнился Ткаченко.
- Бабы бы собрали, - Гладышев не отрывался от борта. - У нас в деревне в тридцать шестом град побил, так мы после града неделю по полю ползали и собирали. По зёрнышку.
Он помолчал.
- Тут работы на две недели и на двадцать баб, - заключил он. - А хлеба выйдет дворов на десять до весны.
Никто ему не ответил.
А я подумал, что этот здоровенный молчаливый парень за всю дорогу сказал больше, чем за предыдущую неделю, и что сказал он про хлеб.
Пока разгружались, я обошёл дот номер два, который достался нашей роте.
Обошёл кругом, потом полез в ход сообщения, потом вылез и обошёл ещё раз.
- Ковалёв, ты чего кружишь? - не выдержал Ткаченко.
- Смотрю, как оно тут устроено.
- Дык он же наш уже месяц. Тут все ходили, тут вон и окурки лежат.
- Вижу окурки.
Я и правда их видел - целую россыпь у входа в ход сообщения, наших, из газеты, за месяц накопилось.
И это меня успокаивало ровно наполовину.
Потому что окурки лежали там, где люди курили, а курили они там, где им было удобно сидеть, а сидели они в трёх местах из тридцати.
***
Гурьянов собрал командиров взводов у входа в дот.
Стояли впятером: комбат, я, командир первого взвода лейтенант Сомов - недавно из училища, командир третьего сержант Мыкола Гнатюк, здоровенный и молчаливый, и Луконин, которого позвали, хотя он был из другого батальона.
- Слушать сюда, - распорядился Гурьянов. - Работаем с боевыми. Заряды настоящие, огонь настоящий, из станкового, с фланга, поверху. Кто не понял - переспросите сейчас, потом будет поздно.
Никто не переспросил.