"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 721

Взвод я построил в тот же день после разговора с Гурьевым.

- Ткаченко, сними мешок.

Он снял.

- Теперь развяжи.

Он развязывал, пока я все это время смотрел на часы.

- Семь и две.

- Чего это семь и две?

- Семь секунд две десятых ты развязывал мешок.

Ткаченко поглядел на завязку, потом на меня.

- Ну так узел же, - не понял он.

- Какой узел?

- Обыкновенный, - пожал плечами Ткаченко. - Как все вяжут.

- А почему все так вяжут?

Он открыл рот и не нашёл, что ответить.

Взвод стоял вокруг и слушал, и я видел по лицам, что вопрос кажется им дурацким и что они это терпят из вежливости.

- Дык мешок, - выговорил наконец Ткаченко. - Он так завязывается.

- Он так завязывается, когда в нём портянки, - я взял у него мешок. - Чтоб не вывалились по дороге. А у тебя в нём заряд, и тебе с ним лежать под амбразурой.

Я развязал, вытряхнул, уложил обратно.

И завязал по-другому: одной петлёй, с выпущенным свободным концом, обмотанным вокруг лямки.

- Теперь дёрни.

Ткаченко дёрнул.

Мешок раскрылся сразу.

- Полторы секунды, - объявил я и показал циферблат. - Одна и пять.

Сзади кто-то отчётливо хмыкнул.

- Пять секунд с человека, - подытожил я. - В четвёрке - двадцать. В штурмовой группе из двенадцати - минута.

Я вернул мешок Ткаченко.

- Ерохин, ко мне.

Курносый вышел из строя.

- Вяжи так же. Потом покажешь остальным и проверишь у каждого.

- Есть, - Ерохин взял мешок и стал вязать, высунув от старания кончик языка, и перевязал трижды, покамест не вышло с первого раза.

Я отвернулся.

Взвод принимал меня туго.

Не бунтовал - тут бунтовать было не принято, - а именно туго: делал, что велено, и не делал ни на волос больше.

Я это чувствовал по мелочам.

Когда я приходил, разговор не смолкал - он становился на полтона тише и о другом. Когда я объяснял, кивали. Когда я спрашивал, не поняли ли чего, отвечали, что поняли.

За первую неделю мне не задали ни одного вопроса, кроме тех, что задавал Ерохин.

А Ерохин задавал их потому, что был молодой и ещё не выучился молчать.

Перелом случился на четвёртый день, и случился он не от моих слов.

Мы отрабатывали стенку. Ткаченко подсаживал, второй номер - здоровенный парень по фамилии Черкас - лез наверх, и всё шло как надо, покамест Черкас не сорвался.

Сорвался он глупо: рука соскользнула по мокрой глине, и он ухнул вниз с высоты в человеческий рост, спиной, прямо на нагруднике.

Упал он плашмя.

И не встал.

Взвод замер. Я подбежал первым и увидел, что он дышит, но дышит плохо - коротко, часто, с присвистом.

- Не подымайте, - распорядился я. - Никто его не трогает.

- Дык надо ж... - растерялся кто-то.

- Не трогать. Черкас, ты меня слышишь?

Он моргнул.

- Пальцами на ногах пошевели, - велел я.

Он пошевелил, и я выдохнул.

- Теперь ремни, - распорядился я. Ткаченко, режь ремни на нагруднике. Не расстёгивай, а режь, у него грудь зажата.

Ткаченко достал нож.

Через полминуты нагрудник сняли, и Черкас задышал ровнее, и через пять минут сел, а через десять уже ругался.

Отделался он двумя треснувшими рёбрами и синяком во всю спину.

А вечером ко мне подошёл Ткаченко.

Подошёл сам, без вызова, и стоял, переминаясь.

- Товарищ старший сержант, разрешите спросить.

- Спрашивай.

- Вы откуда знали, что ремни резать?

- У него нагрудник при падении вверх съехал и в горло упёрся. Он не мог грудь расширить.

- Дык это ж... - начал Ткаченко и замолчал и потрогал свой шрам на брови.

- У нас в июле так один задохнулся, - выговорил он наконец. - Под Спас-Деменском. Мы его вытащили, а он уже. И никто не понял отчего, на нём же ни царапины.

Он поглядел на меня.

- Вы это где видели?

- Нигде не видел, - признал я. - Сообразил.

- Ага, вон оно как, - обронил Ткаченко.

И ушёл.

А наутро взвод стал задавать вопросы.

Не все и не сразу - трое или четверо. Но с того дня, когда я спрашивал, поняли ли, мне уже не отвечали «поняли», а переспрашивали.

Второе, что я сделал, заняло два дня и все прошло не так так, как я планировал из-за Луконина.

Он приходил к нам на занятия - не по службе, а сам, вставал в стороне и смотрел. Я знал зачем: посмотреть, как я буду позориться, и потом доложить Гурьянову, что я позорю взвод.

- Не понимаю, - признался он на второй день.

- Чего именно?

- Ну вот стенка. Первый подсаживает, второй лезет. Второй наверху подаёт руку первому. - Он показал ладонью. - Так?

- Так.

- Ну и всё. Чего тут назначать заранее?

- Кому он подаёт руку?

- Первому и подаёт.

- А если первый отстал?

Луконин подумал.

- Тогда тому, кто подошёл, - уступил он.

- Вот, - обронил я. - А чтобы понять, кто подошёл, ему надо развернуться, посмотреть вниз и найти глазами человека.

- Ну и что? - не уступал он. - Секунда.

- Шесть, - поправил я. - Я мерил четырнадцать раз, у меня записано: от четырёх до восьми, в среднем шесть.

Луконин посмотрел на меня, и что-то у него в лице поменялось.

- Ты с секундомером за нами ходил? - не поверил он. - Все четырнадцать раз?

- Все четырнадцать, - подтвердил я.

Он покачал головой.

- Ну ты и зануда, - обронил он, и в голосе у него не было ни насмешки, ни злости, а было что-то третье, чему я тогда не подобрал названия.

Я развернулся к взводу.

- Слушать сюда, - объявил я. - С сегодняшнего дня в четвёрке порядок жёсткий. Первый номер подсаживает и идёт третьим. Второй лезет и принимает. Он не смотрит вниз. Он протягивает руку туда, где должен быть третий, и рука должна встретить руку.

- А если не встретит? - спросил Ерохин.

- Значит, вы плохо отработали, - отрезал я.

- А если он убитый? - не отставал Ерохин.

Взвод затих.

Вопрос был правильный. Хороший, злой, ровно тот самый, который я и сам себе задал накануне ночью и на который у меня не было ответа.

- Тогда второй считает до двух и лезет дальше один, - ответил я. - И четвёрка идёт втроём по тому же порядку. Это тоже надо отработать.

- А если двоих? - не отставал Ерохин.

- Тогда вдвоём.

- А если...

- Ерохин, до одного, - отрезал я. - До одного, который дойдёт и положит заряд. Мы это отработаем всё, по порядку: вчетвером, втроём, вдвоём и одному.

Взвод молчал.

- И начнём с одного, - прибавил я. - Потому что вчетвером вы и так умеете.

Ерохин моргнул.

- Как это - отработать, что кого-то убило? - не понял он.

- Так же, как всё остальное, - отозвался я.

Он постоял, соображая.

- Дык это ж... - выговорил он наконец. - Дык это ж как будто мы его хороним заранее.

- Ерохин, слушай сюда.

- Слушаю, товарищ старший сержант.

- Мы его не хороним. Мы делаем так, чтоб остальные трое дошли.

Он потоптался и вернулся в строй, и по лицу его было видно, что он не согласился, а только замолчал.

Луконин, стоявший в стороне, дождался, пока взвод разойдётся, и подошёл.

- Ковалёв, погоди.

- Чего тебе?

- Вот про это ты хорошо придумал. Про «убит - считай до двух».

- Не придумал, - поправил я. - Вспомнил.

- Откуда вспомнил-то?

Я не ответил.

Луконин постоял, поковырял носком сапога землю.

- У меня в июле, - произнес он. - Второй номер наверху остался. Один. Он там минуты полторы простоял, руку тянул и звал. А потом полез обратно вниз, за нами.

- И что?

- И там его положило, внизу, - договорил он. - А наверху бы не положило.

Он повернулся и пошёл.

- Ты не думай, что я тебе поверил, - бросил он через плечо. - Я к тебе теперь ходить буду. Каждый день, покамест не разберусь.

- В чём разобраться-то?

Луконин остановился.

- В том, откуда у тебя это, - произнес он. - Ты, минёр, ров вылезаешь четыре минуты. Ты стенку не берёшь. Ты, извини за прямоту, самый слабый человек в моём батальоне.