"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 720
Он показал самокруткой в сторону полосы, где в темноте угадывалась стенка.
- Мы туда пойдём в октябре. Не на полосу - по-настоящему. И там будет то же самое, только с той стороны станут стрелять. И у тебя будет полторы минуты от рва до амбразуры.
- Сколько-сколько?
- Полторы минуты. Девяносто секунд, - он поглядел на меня. - А ты нынче один ров четыре минуты вылезал.
Я молчал, потому что возразить было нечего.
- Езжай обратно, - посоветовал Луконин. - У тебя именная бумага, тебя отпустят и слова не скажут. Ты, я так думаю, в своём деле хорош, а тут ты помрёшь на второй минуте и людей с собой заберёшь.
Он бросил окурок и растёр каблуком.
- Я не со зла говорю, - уточнил он. - Я в июле у себя двоих таких похоронил.
***
Взвод мне дали на следующее утро.
Гурьянов построил третью роту, вывел меня перед строем и произнёс ровно шесть слов:
- Второй взвод, - объявил он. - Командир - старший сержант Ковалёв.
И всё.
Я стоял перед двадцатью шестью людьми, которые накануне видели, как я четыре минуты вылезал из рва.
Никто ничего не сказал. Никто не переглянулся, не хмыкнул, не отвёл глаза. Они смотрели прямо перед собой, как положено в строю.
Но я в первой жизни командовал людьми одиннадцать лет и знаю, как выглядит строй, который тебя не принял.
Он выглядит именно так. Идеально.
- Вопросы к командиру взвода есть? - спросил Гурьянов.
- Никак нет, - отчеканил строй.
- Ковалёв, принимай, - распорядился он.
Он отошёл.
Я стоял и молчал секунд пять.
Первый порыв был - сказать что-нибудь. Про три месяца на дуге, про хутор, про станцию, про то, что я не с неба свалился и не по блату сюда попал.
Я в первой жизни таких речей наслушался досыта. Их произносят люди, которым нечего предъявить, кроме прошлого.
- Взвод, - обронил я. - Сегодня занятия по расписанию. Веду не я.
Строй чуть шевельнулся. Едва заметно, но шевельнулся.
- Веду не я, - повторил я. - Кто у вас вчера прошёл полосу лучше всех?
Молчание.
Потом кто-то из второй шеренги отозвался:
- Сержант Луконин. Только он не наш, он из первого взвода.
- А из наших?
- Ефрейтор Ткаченко.
- Ткаченко, два шага вперёд.
Вышел парень лет двадцати, коренастый, с обгорелой левой щекой и белой полоской шрама через бровь.
- Сегодня занятия ведёшь ты, - распорядился я. - Я иду в строю, как все.
Ткаченко посмотрел на меня и не поверил.
- Товарищ старший сержант, я ж ефрейтор, - растерялся он.
- Сегодня ты за меня. Выполняй.
Он потоптался, оглянулся на строй, будто ища поддержки.
- А вы?
- А я буду смотреть, - обронил я. - Двое суток.
По строю прошло движение - на этот раз настоящее, с шепотком.
- Товарищ старший сержант, - подал голос кто-то из третьей шеренги. - А чего смотреть-то? На нас глядеть неинтересно, мы одно и то же делаем.
Я нашёл глазами, кто сказал.
Молодой, курносый, с белыми выгоревшими бровями.
И у меня на секунду перехватило горло - не от лица, лицо было чужое. От того, как он спросил.
- Фамилия твоя как?
- Рядовой Ерохин.
- Вот это, Ерохин, я и хочу поглядеть, - объяснил я. - Как вы одно и то же делаете.
- А потом?
- А потом скажу.
Двое суток я ходил в строю.
Бегал последним, отставал на полосе, не залезал на стенку, дважды свалился в ров и оба раза вылезал сам.
И смотрел.
Смотреть в этой бригаде было на что.
Они были быстрые. По-настоящему быстрые, не так, как в двести тридцать пятом. Каждый из них по отдельности делал всё вдвое лучше, чем сделал бы я.
Ткаченко за первый день провёл занятия так, что мне поправлять было нечего. Он знал полосу наизусть, он объяснял коротко и по делу, и его слушались.
И при этом взвод терял время.
Я это увидел не сразу. Первые полдня я просто уставал и ничего не соображал, а к вечеру начал считать.
Считать я умею - за лето научился.
К концу вторых суток у меня в тетради было девять записей.
Вот три из них.
«На стенку 2,20 идут по двое: первый подсаживает, второй лезет. Потом первый прыгает и цепляется за руку второго.
На это уходит 14–19 секунд. Из них 6–8 - на то, что второй наверху разворачивается и ищет глазами, кому подать руку.
Он ищет каждый раз заново, потому что не знает, кто пойдёт следующим».
«Заряд к амбразуре несёт третий номер. Заряд у него в мешке за спиной, мешок завязан узлом. У амбразуры он снимает мешок, развязывает, достаёт.
11 секунд. Из них 7 - на узел».
«Никто не считает вслух. Каждый считает про себя. Поэтому четвёрка расходится по времени уже на втором препятствии и дальше идёт вразнобой».
Я сидел с этой тетрадью на бревне за палаткой, и у меня понемногу складывалось то, о чём я тогда ещё не мог сказать словами.
Они всё делали быстро.
И при этом на восьмистах метрах теряли, по моему счёту, около сорока секунд на пустом месте.
Сорок секунд из четырёхсот восьмидесяти.
Гурьянов вызвал меня на третье утро.
Он снова сидел на пне у своей землянки, но на этот раз ничего не чистил. Перед ним лежал раскрытый блокнот.
- Ковалёв, ты двое суток ходишь в строю и не командуешь.
- Так точно.
- Взводом командует ефрейтор.
- Так точно.
Гурьянов постучал карандашом по блокноту.
- Мне вчера Луконин доложил, - продолжал он. - Не по злобе, он мужик прямой, он мне в лицо говорит то же, что за спиной. Доложил, что новый командир второго взвода занятиями не руководит, а ходит с тетрадкой и записывает.
- Записываю.
- Что?
Я протянул ему тетрадь.
Он взял. Полистал. Остановился на странице и читал минуты две, шевеля губами и один раз вернувшись назад.
Потом закрыл и положил на колено.
- Сорок секунд.
- Около того. Я считал грубо, на глаз, без хронометра.
- На чём?
- Товарищ майор, там всё написано.
- Я читаю, - обронил Гурьянов. - Ты мне скажи словами. Я хочу услышать, как ты это выговоришь.
Я подумал.
- На неопределённости, товарищ майор, - доложил я.
- Поясни мне это словами.
- Каждый раз, когда человек на полосе должен решить, что делать дальше, он тратит от двух до восьми секунд. Он всё умеет, у него всё отработано, руки сами. Но он каждый раз решает заново: кому подать руку, каким узлом развязать, кто идёт первым в трубу.
Гурьянов молчал.
- Эти секунды не видны, - продолжал я. - По отдельности их нет. Две секунды - это не потеря, но они складываются.
Комбат постучал карандашом по колену.
- И что ты предлагаешь?
- Пока ничего, - признал я. - Мне нужно ещё двое суток.
- Двое суток у тебя нет, - отрезал он.
Он поднялся и застегнул планшет.
- Бригада получила боевое распоряжение. Сегодня ночью, я в четыре был у комбрига.
Он поглядел на часы.
- Двадцать шестого сентября бригада должна быть в районе сосредоточения на Днепре. Это двадцать один день.
Он подобрал с земли секундомер и подбросил его на ладони.
- За двадцать один день я должен привести твой взвод к нормативу.
- К какому?
Гурьянов нажал кнопку.
Секундомер щёлкнул.
- Девяносто секунд. От рва до амбразуры, на всё про всё.
Он вернул мне тетрадь.
- Ковалёв, ты вот чего пойми, покамест мы одни. Я твою тетрадку прочитал и понял, что ты человек не глупый. Только это тут третье дело.
- А первое?
- А первое - успеть.
Он сел обратно на пень.
- Двадцать шестого мы будем на Днепре. Днепр - это не речка, это полкилометра воды. Правый берег стоит стеной сорок метров, и на нём сидит немец, который там с весны копает.
Он поглядел на меня снизу вверх.
- И меня туда пошлют не потому, что я хороший, а потому, что я штурмовая бригада и меня для этого держат. И у меня будет ровно столько людей, сколько я перевезу на тот берег живыми.
Он помолчал.
- Так что ты со своими сорока секундами приходи ко мне не с бумагой, а с людьми, которые их не теряют. И приходи не в октябре, а через две недели.