"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 503

— Потом расскажу. Это ещё сложнее магии, — развёл руками барон.

Астра усмехнулась, но запоминала. Всё, что касается магии, ей интересно, а уж если что-то сложнее — просто падёт перед натиском её любопытства.

К тому времени железные повозки были расставлены по местам, а поляна почищена.

И женщина, словно никуда не спеша, прикрыла глаза и приподняла лицо к небу.

Но это тоже часть колдовской практики. Сперва надо послушать волшебный шум, рождаемый разными духами и заговорёнными вещами. Впрочем, вещей не нашлось. Зато за тихо гудящим, как самый нижний тон большого храмового органа, скопилось очень много духов. И если чуткое ухо могло услышать их шорохи и попискивания, то магически они позвякивали, как бутылки вина, по которым постукивали серебряными ложками, или будто плохо отлитые колокола.

«Тинь-тинь-тинь» — звенели бубенцы невидимой меди — это феи под крышей.

«Бом-м-м-м» — недовольно тянула запертая в ловушке саламандра.

«Бульк-бульк-чоп» — издавала свои чары всяческая живность.

И где-то тяжёлым гонгом ударял по воздуху тёмный санпилар, который водрузили псоглавые.

Шумно, но потерпеть можно.

Астра открыла глаза и направила свой взор в лес, где за деревьями прятался обезьяний шаман.

— Мешается, — прошептала женщина и небрежным движением скинула с себя на землю перевязь со шпагой и пистолями. А затем дёрнула за пряжку.

Багряное платье, сидевшее до этого как влитое, соскользнуло следом за оружием и кошельками, оставив волшебницу в одной лишь рубахе. Но на этом ведьма не остановилась. Она подхватила белую ткань и стянула рубаху через голову, оставшись нагишом.

Было заметно, как замерли в неком недоумении зверомужи, чьи взоры частыми-частыми штрихами заскользили по женскому телу. Лишь барон недовольно и весьма ревниво поджал губы, окинув своих подданных хмурым взглядом.

Но придётся перетерпеть, ибо чары сложны, и ничто не должно отвлекать и мешать — и одежда в том числе.

Недаром ещё в университете магии при столице женщин приучали к наготе как инструменту. Заставляли пройтись голышом по городскому рынку с одной лишь корзиной в руках и в тонких сандалиях на ногах.

Горожане наперёд знали, когда будет выход — ведь стражницы университета порой подторговывали сведениями о сроках — и зевак собиралось много. Приходилось даже выводить дворцовых стражниц, дабы не было беспорядков.

Вот и сейчас Астра словно на рынке, где толпа глазеет на голую женщину. Но пусть глазеют, она не зря поддерживала тело в здравии, регулярно используя лечебные масла и воды. Ела сдержанно. Пила в меру. Упражнялась со шпагой и в беге.

Зато Астра до сих пор помнила те разношёрстные взгляды толпы — восхищённых мальчишек и взрослых мужей, завистливых и полных склоки городских баб, которые в тридцать лет похожи на дряхлых старух, и ни парадный доспех, ни дорогая одёжка не позволяли соперничать с юной большегрудой волшебницей, у которой спина ровна, как клинок, лицо бело, а руки чисты.

Помнились и тихие перешёптывания, и обрывки слов, пущенные вслед, словно укусы ядовитых жирных мух.

Ведьма!

Астра улыбалась.

Ну и пусть.

Пусть завидуют богатству, силе и красоте.

Волшебница вздохнула и протянула руку вправо. На упавшей одёжке зашевелилась небольшая сумка, и в ладонь прыгнули вощёная дощечка цера и стилус из слоновой кости.

Глава 14

Голое тело. Голая душа

Пётр Алексеевич смотрел на обнажённую Николь-Астру, стоящую посреди поляны. И в его душе возник целый коктейль плохо совместимых чувств, словно кто-то налил в стеклянную мерную ёмкость ртуть, воду, масло и спирт.

На самом дне лежала тяжёлая и холодная ртуть груза ответственности за всех. Она молчаливо давила всей своей массой, а стоило ёмкости качнуться от внешних ударов — и она медленно перекатывалась от края к краю. И от этого глухого, неотступного долга вздрагивали все остальные слои.

Чуть выше была живая вода любопытства. Он видел, как творится не просто бытовое чародейство, а настоящая боевая магия, где правит бал не спецэффекты, а голая эффективность. И любопытство жадно ловило каждую деталь, каждый жест, каждый взгляд.

Над водой же разлился мягкий и текучий, словно рафинированное масло, слой восхищения её красотой, которая перекатывалась тугими волнами, и которая исходила из грации и статности тела, приятности лица и самых глубинных эмоций и желаний, распаляющих страсть.

А выше всего этого едкий цэ-два-аш-пять-о-аш, обжигающий лютой ревностью — из-за этой самой, голой в буквальном смысле, эффективности. Он обжигал, пьянил первобытным безумием: «Эта женщина — моя женщина». А стоит кому-то лишь косо взглянуть на Астру, он вспыхнет синим пламенем ярости, как от беспечно поднесённой спички.

И бедный разум пытался свести всё это вместе, скрипя на пределе возможностей своих шестерёнок.

— Дежурный, — сдавленно проронил в итоге генерал, судорожно ища подчинённого взглядом, словно спасательный круг. На лице при этом заиграли желваки, а брови нахмурились.

— Я! — тут же отозвался сержант.

— Что ты орёшь? — опять прорычал Пётр Алексеевич. — Видишь, человек работает.

— Есть, — почти шёпотом ответил дежурный.

И генерал, бросив взгляд на Астру, проговорил:

— Принеси простыню. Только не тупи, не с кровати, а чистую — у меня из ящика в шкафу.

Боец молча умчался в домик, а генерал стоял и дальше глядел на творящееся волшебство. А там было рутинно, скучно и уже привычно. Николь-Астра что-то просто чиркала на дощечке, а следом касалась тонкого воскового покрытия на цере пальцами и отдёргивала руку, словно от чего-то липкого. Схемы и письмена разгорались, как нити накаливания на тусклой лампе, а затем отделялись от поверхности, превращаясь в трёхмерную каркасную конструкцию из светящихся линий.

А когда Астра щёлкала пальцами в центре схемы, та исчезала в яркой бело-голубой вспышке, и это значило, что шаман псоглавых получал порцию проклятий.

— Товарищ генерал, — и дежурный протянул Петру Алексеевичу простынь.

Тот молча взял её и перебросил через руку, готовый возложить, как плащ, на голые плечи волшебницы, как только она завершит колдовать. Всё равно её скинутую на землю одежду нужно отправить в стиралку.

Интересно, а как ощущает себя абонент на той стороне проклятий?

* * *

Шаман сидел возле котла и хмуро покачивался, пока один из охотников дул на огонь, припав грудью к земле и сложив тонкие губы трубочкой.

Серая с жёлтым грива шамана была всклоченной, кое-где виднелись колтуны и катышки. Жёлтая бородка — подпалена. А белые носовые валики, идущие вдоль алой переносицы, казалось, до сих пор покрыты брызгами крови воинов, попавших под удар странного оружия пришлых. Крови вперемешку с чужим запахом, которого никогда не было под светом Небесной Двоицы.

Шаман не боялся крови. Кровь — это его начало, его ремесло и его суть, но кровь была пущена незнакомым способом.

Это бесило.

Это пугало.

И то, что пугало, бесило ещё больше прежнего.

Шаман глянул карими глазами на щит, на котором стоило бы освежить защитные знаки, и резко проронил:

— Дай!

Воин оторвался от раздувания костра и потянулся за щитом.

Но когда шаман взял его, стало нехорошо.

Волшебное чутьё кольнуло мощным знаком.

«На хворь!»

Шаман тут же схватился за живот, который очень сильно вспучило. Кишки забурлили, как хмельная брага в старом кувшине. Псоглавец недовольно оскалился, отложил щит и поскакал в сторону ближайшего отхожего места. Яма была недалеко, но бурлило так, что казалось, разорвёт внутренний горшок прямо на бегу.

«На неудачу!»

Шаман поскользнулся на старой трухлявой ветке. Чтоб удержаться, схватился рукой за ствол ближайшей берёзы, но так неудачно, что вывернул запястье.

— Проклятья! — прокричал он, и при этом не ругался, а просто осознал, что это за уколы и что происходит. — Это проклятья!