"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1292

Мираэль позволила себе вдохнуть. Самый опасный момент миновал. Теперь начинались переговоры.

— Пост Верховного магистра. После победы. С неограниченными полномочиями. Я хочу править Стальным Шпилем — от твоего имени, разумеется. Я хочу, чтобы все Дома Крови склонили головы передо мной. Я хочу, чтобы моё слово стало законом для каждого эльфа от Изумрудных Лесов до Серебряных Озёр.

Аватар издал звук, похожий на смех — сухой, лишённый веселья, как скрежет металла о камень.

— Ты хочешь власти. Все вы, смертные, одинаковы. Что ж, по крайней мере, ты честна в своей жадности. Это лучше, чем притворное смирение твоих коллег по Магистериуму.

— Я хочу справедливости. — Мираэль позволила своему голосу стать твёрже, вложила в него те интонации, которые так хорошо действовали на подчинённых — смесь уверенности, достоинства и скрытой угрозы. — Я служила этому городу дольше, чем многие твои жрецы живут на свете. Я поднялась с самых низов, скрывая то, что могло бы меня уничтожить. Я отдала этой работе всю свою жизнь — у меня нет ни семьи, ни друзей, ни привязанностей. Есть только долг. И я вижу, как Лекс разрушает всё, что я строила. Он освобождает рабов — и экономика трещит по швам. Он уничтожает Кристаллические поля — и мы теряем источник энергии. Он подрывает авторитет Магистериума — и Дома Крови начинают грызться между собой, как собаки за кость. Если он победит, мир погрузится в анархию. Тысячи лет порядка, традиций, законов — всё обратится в пыль. Я этого не хочу. Я хочу стабильности. Я хочу, чтобы эльфийская цивилизация выжила и процветала. И я готова служить тебе, чтобы этого достичь.

Это была полуправда, искусно смешанная с откровенной лестью. Мираэль действительно хотела стабильности — но только такой, где она сама стояла бы на вершине. Она действительно презирала хаос, который нёс с собой Лекс — но не из любви к традициям, а потому что в хаосе трудно контролировать ситуацию, трудно предсказывать следующие ходы, трудно манипулировать. И она точно не собиралась служить Азуру ни минутой дольше, чем это будет выгодно ей самой. Но ему то об этом знать совсем не обязательно.

Азур, казалось, колебался. Его сияние то вспыхивало ярче, то тускнело — признак того, что бог размышляет, взвешивает, оценивает.

— Я подумаю, — произнёс он наконец. — Если ты говоришь правду, если твои сведения помогут мне раздавить гадкого еретика, ты получишь свою награду. Я вознесу тебя так высоко, как ты и мечтать не смела. Но знай: если всё же ты лжёшь, если ты попытаешься предать меня или использовать в своих целях... — он не договорил, но в этом не было нужды. Жар, исходивший от аватара, на мгновение стал почти невыносимым, Мираэль почувствовала, как её кожа начинает гореть даже сквозь магическую защиту. Боль была настоящей, не иллюзорной — он хотел, чтобы она запомнила этот момент.

— Я не лгу, — сказала она, выдерживая этот жар с улыбкой, хотя внутри всё кричало от боли. — Я предлагаю тебе союз. Выгодный для нас обоих.

Аватар начал меркнуть, рассеиваться, и через несколько секунд в кабинете снова воцарилась тьма, нарушаемая лишь светом трёх свечей.

Мираэль выдохнула — длинно, с присвистом, как человек, который слишком долго пробыл под водой и наконец вынырнул на поверхность. Она не показывала этого при Азуре, но напряжение последних минут дало о себе знать: спина взмокла так, что платье прилипло к телу, сердце билось где-то в районе горла, а руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали. Иллюзия на правой руке едва не развеялась — багровая вена пульсировала так яростно, словно хотела вырваться наружу, показать себя миру. Она поправила маскировку небрежным жестом, восстанавливая совершенную эльфийскую бледность.

Но она, кажется, справилась. Она, смертная полукровка, только что смогла обмануть бога. Нет даже не просто обманула — а использовала его, как пешку на своей доске. И он даже этого не заметил.

«Ты глуп, бог войны», — подумала она, глядя на то место, где только что стоял аватар. На каменном полу остался выжженный след — два отпечатка огромных ступней, от которых ещё поднимался лёгкий дымок. «Ты думаешь, что я стану твоей марионеткой. Что я буду счастлива служить тебе за подачку в виде поста Верховного магистра. Ты думаешь, что я — всего лишь амбициозная женщина, готовая на всё ради власти. И да ты прав. Я амбициозна. Я готова на всё. Он думает, что держит поводок. Но поводок давно в моей руке. Ты ослабишь Лекса. Ты отвлечёшь его. Ты заставишь его истратить силы и ресурсы. А потом, когда вы оба будете лежать на пепелище, когда вам обоим будет уже всё равно, кто победил, — я поднимусь из тени и заберу всё. И никто даже не вспомнит, что когда-то я была всего лишь твоей союзницей».

Она подошла к огромному зеркалу в полный рост, стоявшему у противоположной стены. Серебряная рама была старой, покрытой патиной, но стекло хранило идеальную гладкость и чистоту — результат дорогого зачарования, на которое она не пожалела средств. Мираэль сняла иллюзию.

Это был ритуал. Каждый раз, оставаясь наедине с собой, она делала это — позволяла себе увидеть своё истинное лицо. Не из тщеславия — тщеславиться ей было нечем. Из необходимости. Ей нужно было помнить, кто она такая на самом деле. Потому что, если она забудет, если начнёт верить в собственную ложь, она станет уязвимой. А уязвимость в её положении была равносильна смерти.

Стекло отразило лицо полукровки — с заострёнными чертами и болотной мутью в глазах. Уши были короче, чем у чистокровного эльфа — почти человеческие, — а кожа имела тот неуловимый оттенок, который выдавал смешанную кровь. Некрасивое, Неправильное лицо. Лицо, которое эльфийская аристократия сочла бы сверх оскорблением. Лицо, которое её отец-эльф приказал бы утопить в ведре, если бы знал о его существовании. Лицо, которое она скрывала всю свою жизнь, с того самого дня, как мать-рабыня прошептала ей на ухо: «Никогда не показывай им, кто ты есть. Никогда. Иначе они убьют тебя».

Мать была права. Они убили бы. Но она выжила — стала сильнее их всех.

В глубине зеркала, за её плечом, что-то шевельнулось. Другой силуэт — выше, тоньше, с размытыми чертами, словно сотканный из дыма и багрового света. Силуэт женщины. Силуэт богини. Той, чьё разбитое сердце теперь пульсировало в её руке.

— Ты видела? — прошептала Мираэль, обращаясь к силуэту, в её голосе прозвучало что-то почти детское — гордость, смешанная с возбуждением. — Всё идёт по моему плану. Азур клюнул, как рыба на блесну. Он приведёт свою армию, он ударит по Лексу, они сцепятся, как два пса над костью, и пока они будут рвать друг друга, мы будем ждать. Ждать и копить силы.

Силуэт не ответил. Он лишь качнулся, словно ветка на ветру, багровая вена на руке Мираэль за пульсировала чуть быстрее. То ли в знак согласия, то ли в предвкушении. А может быть, и в том, и в другом.

Мираэль улыбнулась своему отражению — силуэт в зеркале улыбнулся вместе с ней, от этой синхронной улыбки веяло чем-то жутким, потусторонним.

— Ты научила меня прятаться, Нергал, — прошептала она. — Ты, сама того не зная, была моей наставницей. Все эти годы я наблюдала за тобой, за тем, как ты манипулируешь, как ты скрываешь свои истинные цели, как ты наносишь удар тогда, когда никто не ждёт. Ты была богиней тайн, интриг и иллюзий. Ты была моим образцом для подражания, хотя ты никогда об этом не знала. А теперь ты — часть меня. И я научу тебя тому, чего ты не умела. Я научу тебя тому, что обещала, править. Потому что ты, при всём своём могуществе, так и не научилась этому — ты полагалась на страх, а страх рассеивается, притупляется. Я же полагаюсь на ум. А ум не подводит.

Она провела пальцем по стеклу, и её отражение исказилось, пошло рябью.

— Или хотя бы мстить, — добавила она почти легкомысленно. — Твой убийца — Лекс. Мой враг — тоже он. У нас общая цель. А когда цель общая, разница между богиней и смертной стирается. Мы с тобой, Нергал, две стороны одной монеты. И эта монета упадёт той стороной, какой захотим мы.

Она снова наложила иллюзию — привычным, отработанным до автоматизма жестом. Черты лица смягчились, уши удлинились, кожа приобрела аристократическую бледность. Из зеркала на неё смотрела Леди Мираэль Тенеплета — глава тайной канцелярии Магистериума, женщина, которую боялись даже члены правящего совета. Женщина, которую никто не видел без маски.