"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1230

— Ты не мог знать.

— Мог. Клык предупреждал. Грым предупреждал. Я не слушал. Я думал, что я самый умный.

Айрин молчала.

— Я видел их лица. Они смотрели на меня перед уходом. Сталкеры — всегда хмурые, но доверяли. Новобранцы — боялись, но шли. Орк — он шутил с Груком на своём языке, и Грук улыбался. Они шли за мной. А я… — он замолчал, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — А я привёл их на бойню.

— Ты не мог знать, — повторила Айрин, теперь в её голосе была не мягкость, а сталь. — Но теперь мы знаем: предатель среди нас. Кто-то дал баронам точные данные о вашем маршруте, времени, численности и самое главное что там будешь ты.

Лекс поднял голову. В глазах — пустота, которую Айрин видела только однажды: когда хоронили Корнея.

— Родион.

— Проверим. — Айрин сжала его плечо. — Но не сейчас. Сейчас — прощайся с ними. Мы похороним их завтра.

Грук сидел у стены в казарме, не говоря ни слова. Его орки молчали рядом. Только сжатые кулаки, побелевшие костяшки выдавали, что он чувствует. На пальцах — чужая кровь, на лице — застывшая маска, которую не пробить.

Раненый орк лежал на лежанке, Грук не отходил от него, сам перевязывал рану, отказываясь от помощи Агафьи. Его пальцы, грубые, с мозолями от топорища, двигались с удивительной осторожностью. А рядом на тумбочке лежал топор погибшего. Грук взял его в руки, провёл пальцем по лезвию, потом по рукояти. Потом положил обратно.

Лекс подошёл, сел рядом.

— Я должен был вернуть его тело.

— Ты вернул нас, да не всех но вернул. Из безнадёжного боя — Грук не поднял головы, но в его голосе не было ни злобы, ни капли упрёка. Только усталость и тяжёлая боль. — Он знал, на что шёл. Мы знали. Орки не боятся смерти. Мы боимся умереть бессмысленно. Сегодня он умер не зря: мы выжили, мы продолжим бить баронов. И будем еще злее.

Он помолчал немного, потом добавил тише:

— И запомним: за каждого павшего они заплатят десятком своих.

Лекс кивнул. Грук положил тяжёлую руку ему на плечо, сжал — и отпустил.

В главном зале, когда все разошлись по своим углам, Агафья осталась у догорающего костра. Она долго смотрела на огонь, на угли, которые ещё хранили тепло, потом начала тихо, почти шёпотом, но странным образом каждое слово было слышно тем, кто замер в коридорах и в боковых проходах:

— Ой, ты, сокол мой ясный,

Улетел в край опасный,

Не вернулся домой,

Остался в земле чужой…

Кто-то из женщин подхватил — тоненько, срывающимся голосом. Потом запела вторая, третья. Тихий, сдавленный плач поплыл под каменными сводами, смешиваясь с потрескиванием углей. Зураб стоял у входа, опустив голову, его пальцы, сжимавшие топор, дрожали. Кор-Дум сидел на наковальне в кузнице, сжимая в руке молот, но не смел ударить по наковальне — слушал, склонив голову. Лада, которую Агафья прогнала спать, сидела на лежанке, прижав к груди куклу, и тихо плакала, не понимая до конца, почему.

Шило слушал, прислонившись к стене в дальнем конце зала. Его лицо в свете кристаллов казалось серым, а в глазах была такая боль, которую он никогда не показывал. Он медленно достал из кармана флягу, поднёс к губам — и не отпил. Только сжал пальцы на металле. Этим вечером пела вся база.

Ночь затянулась. База затихла, но не спала. Шило сидел один у своего догорающего костра в дальнем углу главного зала — там, куда кристаллы почти не доставали, только отблески пламени плясали на стенах. Рядом никого — даже те, кто обычно не уходил до рассвета, слушая его байки, разбрелись. Он сжимал флягу, но не пил. Просто смотрел на умирающие языки пламени.

Перед глазами стояли лица. Те, кого он не спас. Сегодняшние: сталкер, поправлявший капюшон; новобранец, которого Агафья подкармливала; орк, шутивший с Груком. Их лица менялись, сливались, превращались в другое — давнее, то, что он пытался лишний раз не вспоминать.

Он погрузился в воспоминания. Молодой Шило, еще без седины, без хромоты, без этой вечной усмешки. Руины Механоса, запах пыли и древней ржавчины. Напарник Рыжий — веснушчатый, с вечно взъерошенными волосами, который всегда лез вперёд, крича: «Шило, не боись, я проверю».

— Рыжий, стой!

— Да нормально всё, смотри, какой проход!

Пол уходит из-под ног. Рыжий проваливается в темноту. Шило бросает верёвку, кричит «Держись!». Верёвка, старая, перетёртая, лопается. Крик Рыжего летит вниз, и в этом крике — всё: страх, боль, имя Шило, которое он выкрикивает, как последнюю молитву. Глухой удар. Тишина.

Шило тогда не полез вниз. Потому что боялся. А на следующее утро, когда вернулся с тросом и фонарём, нашёл только пятно крови на камне. Тела не было. Может, утащили твари. Может, Рыжий выжил и ушёл. Шило искал его три дня. Облазил все нижние уровни. Потом возвращался в Механос ещё три раза — через год, через три, через пять. Ни следа. Только верёвка продолжала лежать всё на том же месте, та самая, которая лопнула.

Шило вздрагивает, возвращаясь в настоящее. Фляга в руке дрожит, он наконец подносит её ко рту, делает судорожный глоток — горький, обжигающий. Не помогает.

И снова проваливается в воспоминания. Уже Маленький Шило на кухне у бабки. Она печёт пирожки — те самые, с капустой и яйцом, от которых весь дом пахнет уютом. Он крутится рядом, выпрашивая сладкий кусочек, хотя знает — сначала нужно поужинать. Она смеётся, хватает его за нос, пачкает мукой. «Смех, внучек, — это броня. Пока смеёшься, тебя не сломать».

Шило медленно достаёт из-за пазухи маленький потёртый амулет. Деревянная ложка — единственное, что осталось от той кухни, от бабкиных пирожков, от детства, которого больше нет и уже не будет. Он сжимает её в кулаке, прижимает к груди. Прячет её бережно обратно.

Рассвет заглядывает в окна-бойницы, серый свет разгоняет тени. В зал начинают заходить первые проснувшиеся. Шило поднимается, натягивает привычную кривую усмешку — ту самую, броню, которую ковал годами, удар за ударом, потеря за потерей.

К нему подходит Клык. Тоже не спавший — красные глаза, осунувшееся лицо.

— Ты чего тут сидишь? Всю ночь не спал?

— Да так, бабка моя, царствие ей небесное, говорила: «Кто мало спит, тот долго живёт». — Шило усмехается, и сейчас в этой усмешке — вся его жизнь. Все крики, которые он не крикнул. Все верёвки, которые лопнули. Все лица, которые не забыть. — А я, видать, вообще бессмертный буду.

Клык хлопает его по плечу — тяжело, по-свойски, да брат мы такие. они уходят. Их ждет новый день и новые заботы.

Грым сидел в кузнице, сжавшись в углу, смотрел на пустые руки. Кор-Дум, заметив его состояние, молча положил рядом новый инструмент — грубый, ещё не обкатанный. Грым даже не поднял головы.

— Сынок, — тихо сказал Кор-Дум. — Инструмент — это железо. А железо можно переплавить. Отцовская память — в тебе, не в железе.

Грым ничего не ответил.

Они услышали звук на рассвете — не какой-то скрип двери, не шаги, а что-то другое. Тонкое, механическое, прерывистое. Писк. Писк-писк-писк.

Грым вскочил.

В дверях кузницы появился Писк. Он был в пыли, царапинах, одна секция отсутствовала, манипулятор волочился по камню со звоном. В другом манипуляторе он тащил старую, перепачканную сумку — ту самую. С отцовским ключом-отмычкой.

Дроид сделал несколько шагов, споткнулся, упал. Поднялся. Снова пошёл.

— Писк… — Грым бросился к нему, упал на колени, схватил дроида, прижал к груди, слезы катились из его глаз.

Писк издал последний, самый тихий писк. И затих. Батарея села окончательно, та зарядка, что он успел зарядить от дикого эфира что витал в воздухе после боя. Но сумка была рядом, он дошёл, он донес.

— Ты принёс… — прошептал Грым, развязывая её дрожащими пальцами. Ключ был на месте, целый, покрытый пылью.

Кор-Дум подошёл, посмотрел на Писка.

— Железяка, а поступает так как не стали бы некоторые живые. Во же… — проворчал он, но в голосе его была гордость. — Умная и верная.