"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1132

Фёдор сидел у стены и переписывал на деревянную дощечку пять правил. Увидев Айрин, он поднялся.

— Серафима внутри.

— Знаю.

Он замялся.

— Мне уйти?

— Да.

— Это медицинское?

— Очень.

Фёдор исчез так быстро, что Айрин почти рассмеялась.

Серафима стояла у маленького стола и перебирала полосы ткани для амулетов. Не святыни — обычные серые повязки, на которых люди сами рисовали знак, если хотели носить его отдельно от кожи.

Она подняла глаза.

И сразу всё поняла.

— Лекс сказал.

— Да.

Серафима положила ткань.

— Если ты пришла требовать, чтобы я держалась от него подальше, я и так собиралась какое-то время…

— Не за этим.

— Тогда за чем?

Айрин закрыла дверь, но не на засов.

— Чтобы мы не начали жить через него.

Серафима нахмурилась.

— Не понимаю.

— Я могла бы ревновать молча. Ты могла бы молча страдать. Лекс мог бы ходить между нами и пытаться никого не ранить. Через месяц мы бы уже спорили не о вере, медицине и людях, а о том, кто как на кого посмотрел. Мне это не нужно.

Серафима медленно села.

— Мне тоже.

Айрин осталась стоять.

— Ты его любишь?

— Да.

В ответе не было попытки защититься.

— Он тебя — нет так, как ты хочешь.

— Я знаю.

— Ты принимаешь это?

Серафима отвела взгляд.

— Сегодня — да. Что будет через неделю, не знаю. Но я не собираюсь делать из своего чувства обязанность для него.

Айрин кивнула.

— Вот это важно.

— А ты?

— Что я?

— Принимаешь, что я всё равно буду рядом? На Совете. В лазарете, если понадобится. На собраниях. В походе, если вера снова станет чем-то больше молитвы.

Теперь пауза понадобилась Айрин.

— Да.

— Даже зная?

— Зная.

Серафима впервые за разговор улыбнулась — устало.

— Ты сильнее меня.

— Нет. У меня просто есть то, чего ты хотела.

Фраза могла прозвучать жестоко.

Айрин сказала её специально без торжества.

Серафима вздрогнула, потом кивнула.

— Верно.

— И это не делает меня лучше.

Айрин села напротив.

— Слушай. Я не стану твоей подругой по приказу здравого смысла. И не обещаю, что меня никогда больше не заденет твой взгляд. Я живой человек, а не медицинская инструкция. Но я уважаю то, что ты сказала ему прямо. И хочу, чтобы мы могли работать рядом без войны, которую сами придумаем.

Серафима провела ладонью по столу.

— Я тоже.

— Тогда ещё одно.

— Что?

— Вчера после осмотра ты поблагодарила меня за то, что я лечу без разрешения веры.

— Да.

— Я хочу того же от тебя. Не спрашивай у своей боли разрешения делать работу.

Серафима тихо рассмеялась.

— Ты даже утешаешь как лекарь.

— Другого не умею.

— Этого достаточно.

Они не обнялись.

Это показалось бы слишком простым ответом.

Вместо этого Серафима придвинула к Айрин лист.

— Раз уж пришла. Посмотри расписание. Я хочу перенести вечернее собрание из часовни в северный зал. Здесь после часа становится душно, а вчера женщина потеряла сознание.

Айрин взяла лист.

— Северный зал вечером занят школой Эрвина.

— Тогда после школы.

— После школы там уборка.

— Ты невозможна.

— Я управляю помещениями.

— Ты управляешь бинтами.

— Бинты занимают меньше места и меньше спорят.

Серафима усмехнулась.

Через десять минут они уже обсуждали вентиляцию, время собраний и то, сколько людей можно безопасно держать в одном помещении зимой.

Когда Айрин уходила, камень в сапоге исчез не совсем.

Но идти больше не мешал.

* * *

Слухи всё равно появились.

Не потому, что кто-то подслушал признание. В тесной крепости достаточно было увидеть Серафиму, выходящую из архивной комнаты с красными глазами, а на следующий день — Айрин в часовне.

К вечеру существовало уже четыре версии.

По первой Айрин ударила Серафиму.

По второй Серафима благословила их союз и ушла в затвор.

По третьей Лекс якобы уже обещал после войны устроить семейную жизнь, подробности которой менялись от рассказчика к рассказчику.

По четвёртой всё происходящее было испытанием Бога-Механизма, значение которого Фёдор почему-то обязан был знать.

Фёдор пришёл к Серафиме в ужасе.

— Я ничего такого не говорил.

— Отлично.

— Что делать?

— Говорить правду.

— Какую?

Серафима посмотрела на него.

— Что моя личная жизнь — не откровение.

Фёдор покраснел.

— Так и сказать?

— Так и скажи. Без украшений.

— А если спросят подробнее?

— Отправь к Марфе.

— Почему к Марфе?

— Потому что после неё никто не захочет спрашивать.

План сработал.

Марфа на первый же вопрос в столовой объявила, что если у людей осталось достаточно сил обсуждать, кто кому признался, значит, она немедленно увеличивает всем рабочую смену на кухне.

Интерес общества к богословским тонкостям резко снизился.

* * *

Кор-Дум услышал историю в кузнице.

Разумеется, в совершенно неверной версии.

— Мне сказали, Серафима собралась замуж за Лекса, Айрин согласилась, а Эрвин уже якобы ищет в старых законах какую-то подходящую семейную формулу, — сообщил он Зурабу, переворачивая раскалённую пластину.

Зураб поднял голову от топора.

— Кто сказал?

— Шило.

— Тогда неправда минимум наполовину.

— Почему наполовину?

— Потому что вторая половина ещё не успела стать неправдой.

Кор-Дум фыркнул.

Он работал над новой защитной пластиной для «Цербера». Не над ядром — к ядру он всё ещё никого не подпускал, — а над внешним кожухом обратного контура. После каждого третьего удара дворф прикладывал мерную скобу и проверял изгиб. Разговор не мешал рукам.

— Я вот чего не понимаю, — сказал он. — Если одна любит, другой любит другую, чего тут вообще обсуждать?

— Потому что люди обсуждают всё, что не могут починить молотом.

— Хорошее правило.

Зураб провёл камнем по лезвию.

— Айрин с Серафимой договорились работать дальше. Это главное.

— Откуда знаешь?

— Айрин сегодня была в часовне. Потом обе пришли к Марфе и вместе выбивали северный зал под собрание. Люди, которые собираются убивать друг друга из-за мужчины, обычно не начинают с вентиляции.

Кор-Дум подумал и признал:

— Логично.

Он снова ударил молотом.

— У дворфов такое тоже бывает.

— Что именно?

— Когда любят не туда.

Зураб усмехнулся.

— Удивительно. Я думал, у дворфов всё по чертежу.

— Любовь — худший материал. Течёт, ведёт, размеры не держит, закалке не поддаётся.

— И что делают мастера?

Кор-Дум пожал плечами.

— Живут.

Несколько ударов прошли в тишине.

Потом Зураб сказал:

— Моя жена ревновала меня к кузнице.

Кор-Дум остановился.

Зураб редко говорил о семье сам.

— Любава тоже, когда была маленькая. Говорила, что я железо люблю больше неё, потому что железо беру на руки каждый день, а её — только вечером.

Он смотрел на топор, но видел явно не лезвие.

— Потом выросла. Стала сама приносить мне уголь и спрашивала, какую вещь я сделал для неё.

Кор-Дум медленно положил молот.

— Сделал?

Зураб коснулся обгоревшей деревянной куклы у пояса.

— Плохо.

— Значит, хорошо.

— Это ещё почему?

— Хороший кузнец редко умеет резать кукол. Если получилась кривая, значит, сам делал.

Зураб рассмеялся — коротко, неожиданно.

Кор-Дум снова взял молот.

— Вот и всё. Пусть эти трое сами разбираются. Нам «Цербера» чинить.

— «Цербера» нельзя чинить молотом.

— Не порть хороший вывод.

* * *

Вечером Лекс и Айрин остались вдвоём раньше обычного.

Не из-за романтики. Айрин просто выгнала его с позднего Совета после того, как он третий раз потерял строку в ведомости, а Клык неожиданно поддержал её и заявил, что от командира, который не различает два одинаковых столбца, больше вреда, чем пользы.