"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1131

Эрвин кивнул.

— Тогда скажи ему.

Она резко посмотрела на старика.

— Вы серьёзно?

— Если собираешься годами молиться рядом, смотреть на него и делать вид, что ничего нет, это начнёт отравлять и веру, и тебя. Только прежде чем говорить, ответь себе: чего хочешь получить?

— Ничего.

— Неправда. Человек всегда чего-то хочет. Хотя бы быть услышанным.

Серафима сжала пальцы.

— Хорошо. Хочу, чтобы он знал. И чтобы после этого я перестала жить внутри тайны.

— А если ответит «нет»?

Боль пришла даже от вопроса.

— Тогда будет «нет».

— А если скажет мягко, так мягко, что можно будет решить: «когда-нибудь»?

Серафима поняла, к чему он ведёт.

— Я переспрошу.

— Вот теперь можешь идти.

— Вы невозможный человек.

— Поэтому и дожил.

У двери Эрвин остановился.

— И ещё одно.

— Что?

— Не говори с ним как жрица с Избавителем. Иначе он будет отвечать не тебе, а своей ответственности перед людьми.

Серафима посмотрела на серый балахон.

Через несколько минут сняла его.

Осталась в простой тёмной рубахе и юбке, как ходила до того, как вера стала должностью.

Потом пошла искать Лекса.

* * *

Он был не в своей комнате.

Это оказалось даже лучше.

Серафима нашла его в небольшом архивном помещении рядом с картографической. Лекс сидел на полу возле низкой полки и пытался разобрать три ящика дорожных отчётов, которые Клык приказал переписать после того, как старые листы отсырели.

— Если пришла спасать мою душу, — сказал он, не поднимая головы, — сначала спаси вот эту ведомость. Я уже третий раз нахожу один и тот же патруль в двух местах одновременно.

— Это может быть чудо.

— Тогда я окончательно против чудес.

Серафима почти передумала.

Можно было засмеяться, помочь с бумагами и уйти.

Но тогда разговор с Эрвином оказался бы зря.

— Лекс.

Он поднял голову.

Тон она выбрала правильно. Он сразу понял, что дело не в ведомости.

— Что случилось?

— Ничего. И поэтому я хочу поговорить сейчас, а не когда опять кто-нибудь умирает.

Лекс отложил листы.

Серафима села на другой конец низкой скамьи.

Между ними оставалось достаточно места, чтобы не превращать разговор в жест прежде слов.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Прямо.

Без «Избавителя». Без «Бог послал». Без объяснений.

Лекс помедлил с ответом.

Серафима заставила себя смотреть на него.

Она видела удивление. Потом усталую печаль. Потом — осторожность человека, который слишком хорошо знает, как легко надежда рождается из неправильной интонации.

— Я думал, что, возможно, так и есть, — сказал он.

— Айрин тоже.

— Она говорила с тобой?

— Нет. Пока нет.

Лекс кивнул.

Серафима продолжила:

— Я не пришла просить тебя оставить её. Не пришла просить «выбрать». И не считаю своё чувство знаком Бога-Механизма. Это моё. Только моё.

— Спасибо, что сказала именно так.

— Не благодари раньше времени. Мне и без того тяжело.

— Прости.

— Не за что.

Она глубоко вдохнула.

— Теперь ответь мне так, чтобы я не могла потом придумать между словами то, чего нет.

Лекс не отвёл глаз: просьба была ясной.

— Я тебя не люблю так, как ты меня.

Боль была резкой.

Но чистой.

Серафима кивнула.

— Ещё.

Он не отвёл глаз.

— Я люблю Айрин. Я хочу быть с ней. И не хочу начинать с тобой отношения сейчас или оставлять тебе обещание на потом.

На этом месте Серафима ожидала, что что-то в ней сломается.

Не сломалось.

Стало пусто.

Пустота оказалась терпимой.

— Хорошо, — сказала она.

Лекс нахмурился.

— Это не выглядит хорошо.

— Это выглядит честно.

Она вытерла ладони о юбку.

— Я боялась, что ты скажешь: «не сейчас», «война», «после», «мы семья». Тогда я бы годами искала в этом надежду.

— Не хотел этого делать.

— И правильно.

Несколько мгновений они молчали.

Лекс спросил:

— Что теперь?

Серафима почти улыбнулась.

— Ничего великого. Я буду работать. Молиться, если смогу. Спорить с Фёдором. Следить, чтобы люди не продавали твои волосы как святыни.

— Они что?

— Шучу.

— Серафима.

— Пока шучу.

Он застонал.

Ей стало легче впервые за весь разговор.

— И ещё, — сказала она. — Мне может понадобиться расстояние. Не навсегда. Просто какое-то время я не буду приносить тебе бумаги, если это может сделать другой человек. Не потому, что ты виноват. Потому что мне надо перестроить привычку.

— Понимаю.

— И не пытайся быть особенно добрым.

— Это будет сложно. Я вообще известен добротой.

— Ужасно.

Она встала.

У двери Лекс произнёс:

— Серафима.

Она обернулась.

— Ты для меня важна. Не как жрица и не как часть культа. Как человек. Это не то, что ты хотела услышать, но это правда.

Серафима почувствовала, как снова защипало глаза.

— Вот это можешь оставить.

И вышла.

В коридоре она не заплакала сразу.

Она дошла до часовни, закрыла дверь и только тогда опустилась на пол рядом с алтарём.

Плакала недолго.

Не красиво.

Не как святая на фреске.

Просто как человек, которому сказали «нет».

Потом умылась холодной водой, убрала амулет под рубаху и переписала на чистый лист расписание завтрашних собраний.

Работа никуда не делась.

* * *

Лекс рассказал Айрин в тот же вечер.

Она вернулась из лазарета поздно: на рукаве мука от кухонного склада, в волосах запах дыма, под мышкой две ведомости, которые снова не совпадали на три рулона ткани. Лекс дождался, пока она снимет плащ и поставит бумаги на стол.

— Серафима говорила со мной.

Айрин остановилась.

— И?

— Сказала прямо. Я ответил прямо.

— Как?

Он повторил почти дословно.

Не пересказывал её слёзы. Не описывал выражение лица. Он уже не имел на это права.

Айрин слушала молча.

Когда он закончил, спросила:

— Ты оставил ей надежду?

— Нет.

— Жалел?

— Да.

— Это нормально.

Она села на край лежанки и некоторое время смотрела на ладони.

Лекс не подходил.

— Я рада, что ты сказал мне сам, — произнесла Айрин.

— Я бы не смог не сказать.

— Люди многое «не могут», пока не становится неудобно.

Он кивнул.

— Ты сердишься?

— На неё?

— На кого-нибудь.

Айрин подумала.

— На мир немного. На себя — за то, что несколько дней ловила каждый её взгляд и злилась, будто она уже что-то у меня украла. На тебя — нет. Пока.

— Обнадёживает.

— Не расслабляйся.

Он всё-таки подошёл ближе.

Айрин подняла голову.

— Лекс, я хочу поговорить с ней сама.

— Договорились.

— Ты не идёшь.

— Даже не собирался.

— Правда?

— После того, что ты сказала вчера? Если полезу посредником, ты меня сама отправишь к Владе лечить голову.

— Быстро учишься.

Она взяла его за здоровую руку.

— И ещё. Это не должно менять её место в Совете, часовню, работу с людьми. Если она сама захочет отойти на время — её дело. Но никаких «давайте не будем звать Серафиму, чтобы Айрин не нервничала».

— Так и будет.

— И мне не нужно, чтобы люди начали доказывать мне верность, унижая её.

— И этого не будет.

— Подозрительно легко.

— Я инженер. Если требования разумные, спорить необязательно.

Айрин посмотрела на него.

— Ты сейчас соврал ради красивой фразы.

— Немного.

Она наконец улыбнулась.

Камень в сапоге стал меньше.

* * *

На следующий день Айрин пришла в часовню после полудня.

Дверь была открыта.

Это новое правило Серафима ввела после случая с Мироном: пока идёт обычный приём людей, часовня не закрывается изнутри. Закрытая дверь допустима для личной молитвы, но не для «тайных откровений» с очередью снаружи.