"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1130

— Сядь.

— Я уже сижу.

— Тогда перестань изображать мученицу.

— Я не изображаю.

— У тебя лицо как у святой на погребальной фреске.

Серафима фыркнула и расслабила плечи.

Айрин приложила пальцы к запястью, считая удары.

Ритм был ровным. Немного быстрее обычного, но после ходьбы через половину базы это ничего не значило.

— Ещё два дня без больших собраний, — сказала Айрин. — Не больше часа за раз. Ешь нормально. И если снова почувствуешь то же самое перед любым «чудом» — холод, звон, провал в памяти, слабость — зовёшь меня до того, как решишь спасать мир.

— Хорошо.

Слишком быстро.

Айрин подняла глаза.

Серафима смотрела в пол.

— Что?

— Ничего.

— Не надо. Это моя реплика.

Серафима улыбнулась, но опять не посмотрела прямо.

Теперь Айрин уже знала.

Не всё.

Но достаточно.

Она могла спросить сейчас. Могла произнести имя Лекса и увидеть реакцию. Могла заставить Серафиму оправдываться прежде, чем та вообще что-либо сделала.

Не стала.

— Иди, — сказала она. — Следующий.

Серафима поднялась.

У выхода остановилась.

— Айрин.

— Да?

— Спасибо.

— За осмотр?

Серафима помолчала.

— За то, что ты никогда не спрашиваешь у веры разрешения лечить человека.

Айрин опёрлась ладонью о стол.

— А ты никогда не проси у любви разрешения быть честной.

Серафима резко посмотрела на неё.

Вот теперь реакция была.

Тишина продлилась только секунду.

— Ты…

— Следующий пациент ждёт, — спокойно сказала Айрин. — Остальное не здесь.

Серафима кивнула и вышла.

Айрин подождала, пока тканевая перегородка перестанет качаться.

Потом очень тихо выругалась.

Влада, разбиравшая инструменты у соседнего стола, подняла бровь.

— Болит что-то?

— Да.

— Где?

— Самолюбие.

— Это не ко мне.

— Знаю.

Влада подумала.

— Могу отрезать.

Айрин рассмеялась, и напряжение немного отпустило.

* * *

Вечером она заговорила с Лексом сама.

Не потому, что требовала отчёта. Не потому, что считала его виноватым. И уж точно не потому, что хотела устроить сцену посреди общей комнаты, как это уже успели придумать бы Шило и половина кухни.

Просто молчать дальше было бы хуже.

Лекс сидел за небольшим столом в их комнате и переписывал сведения с восточных дорог. Левое плечо после ранения Родионом уже позволяло работать без перевязи, но Айрин всё ещё замечала, как он бессознательно избегает тянуться вверх больной рукой. Рядом лежали две деревянные бирки доступа, карта и остывшая кружка.

— У тебя есть пять минут? — спросила она.

— Для тебя есть.

— Не говори красиво. У тебя через десять минут Клык.

— Тогда семь.

Айрин села напротив.

— Я думаю, Серафима тебя любит.

Лекс не уронил перо и не стал изображать полное непонимание. Просто замер на несколько ударов сердца.

— Я тоже начал это подозревать.

Айрин ожидала, что фраза ударит сильнее.

Не ударила.

— Когда?

— После вчерашнего. Она спросила, можно ли мне принести материалы из часовни, хотя это мог сделать Фёдор. Потом три раза начинала разговор и три раза уходила в сторону.

— И ты ничего не сказал.

— Потому что «кажется, человек ко мне неравнодушен» — не причина тащить его на допрос.

Айрин невольно усмехнулась.

— Хорошо.

— Это был правильный ответ?

— Пока да.

Лекс отложил перо.

— Тебя это пугает?

Айрин подумала прежде, чем ответить.

— Да. Но не так, как я ожидала.

— А как?

— Меня пугает не то, что она чувствует. Чувства не приказ. Пугает, что ты теперь для слишком многих что-то означаешь. Для Фёдора ты Избавитель. Для половины бывших рабов — доказательство, что можно вырваться. Для некоторых воинов — командир, которому они доверяют больше, чем Совету. Для Серафимы… возможно, ещё и мужчина.

Она провела пальцем по краю стола.

— А я иногда хочу, чтобы ты был просто человеком, который забывает кружку в главном зале.

Лекс молчал.

Потом протянул правую руку, не касаясь её, пока Айрин сама не положила ладонь сверху.

— Для тебя я и есть этот человек.

— Нет, — сказала она. — И вот это как раз важно.

Он нахмурился.

— Объясни.

— Ты не можешь быть «просто моим». И не должен. У тебя есть работа, люди, решения, ошибки. У меня тоже. Если мы начнём делать вид, будто любовь отменяет всё остальное, мы очень быстро станем именно теми, кого сами бы не терпели.

Лекс посмотрел на неё долго.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— И не собираюсь начинать отношения с Серафимой.

— Я тоже это знаю.

— Тогда что мне делать?

Вопрос был настолько человеческим, что Айрин почти рассмеялась.

— Если она скажет прямо — ответить прямо. Не прятаться за веру, за меня, за «не время», за войну. Не делать из неё ребёнка. И не оставлять надежду из жалости.

— Ты очень спокойна.

— Нет. Я лекарь. Мы учимся держать руки ровно, когда внутри всё совсем не ровно.

Он сжал её пальцы.

— А потом?

— Потом посмотрим.

В дверь постучал Клык.

— Семь минут, — сказал он снаружи. — Я считал.

Айрин закрыла глаза.

— Вот зачем мы вообще строили систему доступа?

— Чтобы он мог законно подслушивать?

— Похоже на то.

Клык постучал снова.

— Я не подслушиваю. У вас дверь тонкая.

— Войди уже, — сказал Лекс.

Айрин поднялась.

У двери остановилась и повернулась.

— Лекс.

— Да?

— Если ты решишь, что должен выбирать слова так, чтобы никто не почувствовал боли, — не получится. Выбирай так, чтобы не было лжи.

— Постараюсь.

— Вот это хороший ответ.

Она вышла, пропуская Клыка внутрь.

Камень в сапоге не исчез.

Но теперь Айрин знала, где он лежит.

* * *

Серафима провела следующую ночь в часовне и впервые за много лет почти не молилась.

Это оказалось труднее молитвы.

Перед ней лежал амулет Бога-Механизма, рядом — лист Фёдора с пятью правилами: «Не бери плату. Не обещай чудо. Сон не приказ. Неверие не вина. Лечение сначала».

Лист был нелепо практичным рядом с алтарём.

И поэтому нравился ей всё больше.

Серафима долго смотрела на первую строку.

Не бери плату.

Легко не брать монеты.

Гораздо сложнее не брать чужое чувство и не превращать его в право.

Она вспомнила Лекса в лазарете после ночной битвы. Усталого, в крови, злого на собственную слабость. Вспомнила, как он спорил с Фёдором о слове «Избавитель», как смешно морщился от слишком горячего отвара, как однажды полчаса помогал Ладе чинить деревянную игрушку, хотя Кор-Дум мог сделать это за три минуты.

Она любила именно это.

Не символ.

И от этой мысли было больно.

Потому что символ можно было отдать Богу.

Человека — нельзя.

Стук в дверь заставил её поднять голову.

— Войдите.

Вместо Фёдора появился Эрвин.

Старик опирался на посох и держал под мышкой старую книгу.

— Не помешаю?

— Вы всегда мешаете именно тогда, когда нужно.

— Опыт.

Он сел у стены, не спрашивая разрешения.

Серафима подождала.

Эрвин молчал.

— Вы пришли ради чего-то.

— Да.

— И?

— Жду, когда ты сама скажешь.

Она раздражённо выдохнула.

— Все уже знают?

— Что именно?

— Не притворяйтесь.

Эрвин пожал плечами.

— Я стар. Мне можно притворяться глупее, чем я есть. Это иногда полезно.

Серафима посмотрела на пламя свечи.

— Я люблю Лекса.

— Понятно.

— И это всё?

— А что должно быть? Гром? Видение? Небесная музыка?

— Я жрица.

— И женщина.

— Он для многих священная фигура.

— А для тебя?

Серафима закрыла глаза.

— В этом проблема. Я знаю, где заканчивается проповедь. Знаю, что он человек. Наверное, поэтому всё и случилось.