"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1081

— Она о погибших?

— И о живых. О том, что одно без другого не получается. Сидишь рядом с теми, кто есть, и всё равно помнишь тех, кого уже нет.

— Тогда она ингрийская по духу.

— Земляне бы обиделись.

— Пусть приходят спорить.

Лекс рассмеялся и тут же поморщился: движение отдалось в плече. Айрин мгновенно перестала улыбаться.

— Всё. Встаём.

— Это был смех, а не физическая нагрузка.

— Медицинская классификация другая.

Она поднялась первой и протянула ему руку с правой стороны. Лекс принял помощь без комментариев. У выхода он обернулся. Главный зал выглядел иначе, чем несколько часов назад. На скамьях остались забытая детская тряпица, деревянная кружка и кусок мела. На камне у очага виднелся угольный круг, который Лада рисовала пальцем. Возле стены стоял чайник Шило. Никакой торжественности. Просто следы людей, которые жили здесь достаточно долго, чтобы оставлять вещи и знать, что утром найдут их на месте.

— Что? — спросила Айрин.

— Ничего. Смотрю.

— На что?

Он помедлил с ответом.

— На дом.

Она не стала отвечать красивой фразой. Только взяла его за здоровую руку и повела в коридор. У первой же двери караульный попросил показать жетоны. Айрин показала свой. Лекс полез в карман, не нашёл, проверил второй и тихо выругался. Караульный покраснел, но с места не сошёл.

— Господин Лекс… правило для всех.

Айрин медленно повернулась к нему. Лекс посмотрел на закрытую дверь, потом на караульного и рассмеялся уже осторожнее.

— Правильно. Подожди минуту. Кажется, оставил возле костра.

— Я принесу, — сказала Айрин.

— Нет. Я сам. Иначе завтра половина крепости будет требовать личного лекаря для доставки пропуска.

Он вернулся, нашёл деревянный жетон под краем скамьи и предъявил его караульному. Тот проверил форму и метку, после чего открыл дверь.

— Проходите.

— Спасибо, — сказал Лекс.

Когда дверь закрылась за ними, Айрин тихо произнесла:

— Вот теперь я спокойнее.

— Потому что меня не узнают в лицо?

— Потому что узнают и всё равно спрашивают жетон.

Они пошли дальше. За стенами выла метель. На восточных дорогах двигались обозы баронов. В мастерских сохли новые деревянные ложи, в оружейной считали болты, в лазарете лежали свёрнутые перевязочные пакеты на случай, если завтра их понадобится больше, чем сегодня. Но этой ночью крепость не была только будущим полем боя.

В ней пахло дымом, грибным чаем и свежим мелом. Где-то ребёнок во сне повторял буквы. Где-то Шило, вероятно, уже рассказывал часовым, что именно грибной чай спас его от трёх ростовщиков и теперь спасёт от зимы. Кор-Дум наверняка ещё раз проверял запертую мастерскую, хотя сделал это перед костром. Айрин шла рядом, придерживая Лекса за локоть только там, где лестница была скользкой. Утром снова будут карты, дозоры и расчёты. А сегодня они успели вспомнить, ради чего всё это вообще нужно.

Интерлюдия 4. Искра в тишине

Месяц Дурин, 2001 год Эры Синода / 801 год Торговой Эры

Несколько недель спустя в линии Грыма

В глубине Старого Города время по-прежнему не умело считать себя само. Здесь не было рассветов, от которых можно оттолкнуться, вечернего холода, наползающего на камень, или смены караула, по которой мастер незаметно для себя сверяет день. Были сон, голод, полный бачок воды, пустеющий мешок с инструментом, отметки на стенах и привычка Грыма проверять три вещи сразу после пробуждения: дверь, кран, пищевой синтезатор.

Синтезатор работал через раз. Это раздражало сильнее темноты. Когда древняя машина после долгого гула выплёвывала серый брикет, Грым записывал в маленький блокнот: «Выдала. Вкус как у мокрого угля. Не умер». Когда не выдавала ничего, снимал нижнюю панель, убеждался, что знакомые контакты не оплавились, и ставил её обратно. Лезть глубже он не решался: кристалл-наставник показывал несколько архивных схем, но ни одна точно не совпадала с этим устройством.

— На третьей схеме есть обходной контур, — сказал однажды голос из настенного динамика.

Грым, лежавший на полу с фонарём у щеки, ткнул пальцем в отсутствующий разъём.

— А у меня его нет.

— Верно.

— Значит, не лезем.

— Логично.

— Нет. Это отец сказал бы: «Если железо не похоже на чертёж, верь железу». А Лекс добавил бы, что сначала надо понять, почему не похоже.

Голос помолчал.

— Ты часто ссылаешься на двух наставников.

— Потому что они у меня есть.

— А я?

Грым закрыл панель и затянул только два винта из четырёх, чтобы через день не ругаться на самого себя.

— Ты третий. Не обижайся.

— Я не обладаю функцией обиды.

— Поэтому и третий.

Пауза длилась достаточно долго, чтобы Грым успел усмехнуться.

— Шутка распознана не полностью, — признался кристалл.

— Ничего. Научишься.

Так они и жили: один давал старые процедуры, второй проверял их руками, а невидимые Кор-Дум и Лекс присутствовали в каждой работе — один в привычке слушать материал, другой в привычке задавать неудобные вопросы прежде, чем включать незнакомую машину.

* * *

Большой зал Грым нашёл не по зову и не по чудесной карте. На третий дальний выход он заметил, что вентиляция в южном коридоре тянет пыль в одну сторону, хотя оба известных ответвления были тупиковыми. Он привязал к рукояти молотка нитку, поднёс к щели между плитами и почти час ползал вдоль стены, пока не нашёл место, где поток становился заметнее. За плитой оказался сервисный лаз. Крышку держали четыре закисших крепления и одно упрямство строителей, пережившее своих хозяев на тысячи лет. Грым не стал выбивать её молотом. Сначала очистил шлицы, потом налил по капле масла из найденной в мастерской фляжки, подождал, простучал края и только после этого взял короткий ключ. На втором болте ключ сорвался.

— Ненормативная лексика не улучшает коэффициент трения, — заметил кристалл.

— А настроение улучшает.

К вечеру крышка всё-таки поддалась. За ней шёл наклонный коридор, достаточно широкий для дворфа с рюкзаком, но слишком тесный, чтобы размахивать оружием. Грым не полез сразу. Вернулся в жилой модуль, поел, наполнил флягу, взял ещё один брикет, моток верёвки, запасной светильник, мел, нож и блокнот. На двери написал время выхода не цифрой — цифрам он уже не доверял, — а количеством порций после последнего сна.

Вниз он спускался медленно, оставляя мелом двойную черту на каждом втором повороте и узел верёвки у места, где пол начинал уходить под опасным углом. Один раз пришлось вернуться метров на тридцать: впереди пахло горелой изоляцией, и пробник показал слабое напряжение на перилах. Грым нашёл другой обход, потратив ещё почти половину того, что считал днём. Зал открылся неожиданно. Сначала коридор закончился чёрной площадкой, за которой фонарь показывал только пустоту. Грым опустил свет ниже и увидел край ступени. Потом вторую. Потом ряды тяжёлых ниш, уходивших по огромной дуге стены. Он долго стоял на пороге, не решаясь спуститься.

В каждой нише находилась машина. Некоторые были ростом с человека, некоторые выше, некоторые сидели на сложенных опорах, будто огромные металлические звери. У одних сохранились гладкие панцири, у других наружу торчали рёбра каркаса, кабели и потемневшие кристальные гнёзда. Ни одна не двигалась.

— Что это? — тихо спросил Грым.

Кристалл ответил не сразу. Сигнал здесь стал слабее; голос иногда осыпался сухим треском.

— Архивное обозначение сектора повреждено. Назначение части единиц определяется как охранное или тяжёлое ремонтное. Точность низкая.

— То есть ты не знаешь, кто из них чинил стены, а кто ломал людей.

— Верно.

— Тогда не трогаем.

Грым спустился лишь после того, как проверил ближайший пол гайкой, молотком и собственным весом. Он не касался машин. Записывал форму сочленений, состояние гнёзд питания, отмечал номера ниш там, где ещё можно было разобрать знаки. На двадцатой перестал считать вслух. Их было слишком много, а его задача оставалась простой: не разбудить ничего, что не сумеет потом уложить обратно. В центре зала стоял низкий постамент, и на нём лежала машина совсем другого размера.