"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1055

— Возможно.

Кор-Дум посмотрел на него.

— Все говорят обратное.

— Потому что хотят утешить.

— А ты?

— Я знаю, что такое не прийти вовремя.

В кузнице стало очень тихо.

Кор-Дум ждал.

Зураб редко рассказывал о семье. Не скрывал, что она погибла, но подробности держал в себе так же, как мастер держит металл щипцами — не из стыда, а потому что иначе обожжёт.

— Любава любила эту куклу, — сказал он наконец. — Я вырезал её зимой. Платье красила жена. Когда эльфы пришли, я был не дома.

Кор-Дум не перебивал.

— Вернулся к огню. Полдома уже лежало. Нашёл куклу возле порога. Больше… почти ничего, что можно было бы унести.

Он сжал деревянную фигурку в ладони.

— Долгое время думал, что если убью достаточно эльфов, однажды станет легче. Не стало.

— Но ты всё равно воюешь.

— Теперь не ради того, чтобы мёртвым стало легче. Им уже ничего не нужно. Ради живых.

Кор-Дум смотрел в угли.

— А если Грым мёртв?

Зураб ответил не сразу.

— Тогда ты узнаешь это, когда будут доказательства. Не раньше.

— Я чувствую, что он жив.

— Ты надеешься.

Кор-Дум сжал челюсть.

Другой человек получил бы грубый ответ.

Зураб — нет.

— Да, — сказал дворф. — Надеюсь.

— И это достаточно, чтобы отправить разведку. Недостаточно, чтобы отправить их умирать.

Зураб выдержал паузу и добавил уже тише:

— Грыму нужен живой отец, а не мёртвый герой.

Кор-Дум прикрыл глаза. На такую фразу нельзя было ответить ремеслом, приказом или руганью. Зураб слишком хорошо знал цену семье, которую уже невозможно вернуть.

Кор-Дум посмотрел на карту.

Сегодня утром Костя решил, что предупреждение на глушителе можно проверить руками.

Днём Прохор решил, что широкий на вид карниз можно пройти без страховки.

Вечером сам Кор-Дум едва не решил, что отцовский долг даёт ему право идти в неизвестные тоннели, бросив кузницу, оружейные мастерские и людей, которых он учил.

Разные ошибки.

Один корень.

Человек хочет, чтобы опасность подчинилась его желанию.

— Ты прав, — сказал он.

Зураб хмыкнул.

— Запомню дату.

— Не наглей.

— Уже поздно.

Кор-Дум впервые за вечер улыбнулся.

Потом встал и подошёл к столу.

На краю лежал журнал новых правил. Он открыл свободную страницу и написал крупно:

«НЕОСТОРОЖНОСТЬ — ЭТО НЕ ХРАБРОСТЬ».

Подумал и добавил ниже:

«Если спешишь — назови причину. Если причина только в страхе потерять время, проверь ещё раз».

Зураб прочитал через плечо.

— Лекс будет доволен.

— Это не для Лекса.

— Знаю.

За стеной продолжали петь.

Где-то далеко в Старом Городе Грым мог быть жив, ранен, заперт или уже идти другим путём. Кор-Дум этого не знал.

И впервые за долгое время заставил себя не превращать надежду в факт.

Утром он снова откроет кузницу.

Костя будет разбирать брак.

Зураб проверит новые страховочные скобы для «Крох».

Айрин ещё раз посмотрит руку Еремея и ногу Савелия.

А четыре человека будут идти по старым тоннелям, отмечая каждый поворот и возвращаясь, если камень скажет «нет».

Плата за сегодняшнюю неосторожность оказалась меньше, чем могла.

Поэтому забывать её было нельзя.

***

На шестые сутки разведка Старого Города вернулась.

Все четверо.

Торгрим вошёл первым — грязный до бороды и злой от усталости. За ним показались Олаф и Тимофей; последним шёл Дагар. Железная пластинка с расколотым молотом всё ещё висела у него на шнурке.

Кор-Дум не спросил о Грыме, пока не пересчитал людей сам.

— Говори.

Дагар положил пластинку на верстак.

— До старого входа дошли. Дальше галерея просела сильнее, чем на вашей карте. Один проход есть, но верхняя плита держится на боковом ребре, под ней свежая крошка. Чтобы пройти безопасно, нужна крепь и люди, которые сначала разгрузят свод.

— Убежище?

— Не дошли. И следов Грыма не видели. Ни свежих, ни таких, которым я готов дать имя.

Тимофей поставил на стол дощечку с зарубками маршрута.

— Мы отметили две безопасные площадки и место, где начинается просадка. На четвёртые сутки развернулись, как договорились. Резерв еды не тронули.

Кор-Дум смотрел на карту так долго, что Торгрим уже перестал переминаться с ноги на ногу.

— Правильно сделали, — сказал дворф наконец.

Олаф выдохнул первым.

Ничего хорошего они не принесли. Но принесли себя, точный предел маршрута и место, где следующая экспедиция должна начинать не с надежды, а с крепи. После последних недель этого было достаточно.

Глава 11. То, что скрыто от света

Месяц Нарвион, 2001 год Эры Синода / 801 год Торговой Эры

Вэл’Шан не любил слово «чудовище».

Оно ничего не измеряло.

Если у существа трескались кости при росте кристаллической ткани, это было повреждение опорной системы. Если вместо речи оставался один повторяющийся звук — разрушение речевого центра или потеря личности. Если испытуемый выполнял приказ, пока сердце ещё сокращалось, — сохранённый двигательный контур. Всё это можно было описать, сравнить, повторить и, при необходимости, отбросить.

«Чудовище» было словом для тех, кому не хватало точности.

На длинном столе перед ним лежал мужчина, привязанный к четырём точкам мягкими ремнями. Жёсткие металлические скобы Вэл’Шан запретил ещё месяц назад: они повреждали кожу, вызывали воспаление и портили наблюдение. По левой стороне лица испытуемого от виска к шее шёл кристаллический нарост. Вчера он был короче на два пальца.

— Запись, — сказал Вэл’Шан.

Писец у дальней стены поднял перо.

— Образец четырнадцать. Третья серия. После второго внедрения рост ускорился, но симметрии нет. Температура ниже нормы. Реакция на голос сохранена. Реакция на боль…

Он коснулся тонкой серебряной иглой здоровой кожи на предплечье.

Пальцы мужчины дёрнулись.

Вэл’Шан повторил прикосновение у кристаллического края.

Ничего.

— …граница чувствительности совпадает с линией замещения. Не «боль исчезла», а чувствительность отсутствует в преобразованной ткани. Это разные выводы.

Писец тихо повторил последнюю фразу, проверяя, правильно ли записал.

— Верно.

Вэл’Шан отложил иглу и подошёл ко второму столу.

Женщина там была в сознании. На затылке и вдоль позвоночника выступали короткие прозрачные пластины, похожие на плохо выращенные кристаллы. Её не привязывали: мышцы уже почти не слушались, а дыхание становилось неровным при каждом движении. Когда эльф приблизился, она повернула глаза.

Страх он отметил так же, как дрожь век.

Не потому, что не замечал его.

Потому что страх не менял задачи.

— Сколько держится ровный фон? — спросил он.

Молодой маг у приборного стола проверил песочные часы.

— Семнадцать минут, магистр. Потом частота начинает плавать.

— В прошлый раз?

— Двенадцать.

— Значит, стабилизация есть. Причина неизвестна. Не пишите «улучшение».

Маг поправил запись.

Вэл’Шан раздражался на такие слова больше, чем на неудачу. «Улучшение», «успех», «прорыв» появлялись в отчётах раньше доказательств, потому что младшие хотели понравиться начальству. Именно так годами хоронили исследования: красивое слово становилось удобнее неприятного факта.

Он прошёл к третьей секции.

Там лежал мужчина с крупным кристаллом, имплантированным в грудную полость рядом с сердцем. Не вместо сердца: ранние опыты не раз заканчивались именно такой ошибкой. Кристалл удерживал отдельный костный каркас. Человек дышал сам. Пульс оставался частым, но устойчивым.

— Вчерашняя перегрузка?

— Без остановки сердца, — ответил маг. — Но был приступ судорог.

— Длительность?

— Около минуты.

Вэл’Шан поднял глаза.