Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2 (СИ), стр. 52
Я выдыхаю так громко, что, наверное, слышно в самом Альтенбурге… где бы тот ни был!
— Нет, ждать я его тут не буду, — говорю я вслух и поворачиваюсь к твари, — Веди к нему.
Тварь поднимается с колен без единого звука, хотя доски под ней те же, что под мной. То есть они ДОЛЖНЫ скрипеть… да хоть какой-то звук издавать! Но нет, не издают.
Она развернулась и пошла в сторону домов, уже смотря на крыши.
Таз Августины я подхватываю под мышку, но тут же думаю и ставлю обратно. Раз тварь собралась по крышам, то и мне дорога наверх, а на крышах медный таз звенит на весь город! Утром я за ним вернусь… если доживу. Без таза Августина меня всё равно убьёт, если не поверит, что алкаш охранник пропил.
За складами тварь подходит к кирпичной стене, цепляется длинными пальцами за выбоины в кладке и уходит вверх без малейшего усилия. Так ловко, так легко, будто у неё вообще веса нет!
Погоди, а вдруг реально нет? Доски же тоже не скрипели! Но масса от неё прям «ощущается», как и от любого большого объекта рядом. Может в этом и сила лунных тварей? Или конкретно этой? Контролировать свою массу
Через пару секунд она уже стоит на крыше и ждёт. Ещё смотрит так вниз, мол, чего это я там копошусь. Показушница!
Мне туда по водосточной трубе. А труба мокрая, холодная и скользкая! Фу! Руки по ней съезжают, и я ругаюсь шёпотом… и снова съезжаю… и снова ругаюсь!
— Когтей бы мне сюда… хоть парочку… — шиплю я на ржавый шов, — Держись, зараза!
Тело Леонарда лазить умеет хуже, чем мне привычно, зато кое-что кошачье в нём уже успело прижиться, потому что на крыше я оказываюсь быстрее, чем сам от себя ждал! Хоть что-то за сегодня вышло с первого раза!
Дальше мы идём по крышам через весь ночной Салтмор. Тварь идёт впереди, бесшумно перетекает с одной крыши на другую, а на проулках берёт разгон и перелетает. И черепица под ней не звякает ни разу! Вот это реально уже стрёмно. СКОЛЬКО людей не знает, что у них на крыше вот такая вот тварь бежит. И я даже не про себя!
Да кого там. А вот Я… конкретно Я — знаю, когда такие твари вокруг моего барьера? Нет. А они есть.
Я иду следом, и черепица под моими ботинками звякает за двоих.
— Тише ты, тише… — шепчу я черепице, — Не звякай!
Через проулки я прыгаю с молитвой, приземляюсь с грохотом и каждый раз жду, что кто-нибудь высунется из окна. Никто не высовывается. Ну и правильно, у них тут и без меня забот хватает.
Город ночью не спит. Я это вижу, потому что сверху видно в окна, а занавески, оказывается, нужны не всем.
В портовом кабаке ещё горит свет. Хозяин сгоняет со столов последних клиентов, шлёпая тряпкой по спинам, а один из них, уже лёжа щекой на столешнице, тянет всё ту же Гретхен из Альтенбурга. Песня, выходит, общенародная, и пострадал от неё весь порт. И мои уши.
В окне второго этажа женщина ходит по комнате и качает младенца. Младенец орёт так, что любой мартовский котяра позавидует! Мать что-то шепчет ему на ухо и зевает так, что я отсюда пересчитываю зубы.
В подвальном окне пекарни тоже свет. Я свешиваюсь с края крыши и вижу подмастерье, мальчишку лет четырнадцати. Он месит тесто, руки у него в муке по локоть, а глаза закрываются. Он клюёт носом, почти тыкается лицом в тесто и вздрагивает, но после выпрямляется и месит дальше! Бедолага!
На углу будка ночного сторожа, и сторож в ней спит с фонарём на коленях. Фонарь горит, сторож храпит, и вместе они охраняют город.
Дальше доходный дом, где за тонкой стеной ругается пара. Тонкая стена — это я ещё мягко, слышно каждое слово.
— Где жалованье⁈ Опять ни гроша⁈
— Задержали, я тебе говорю, на неделю задержали!
— Ты это в прошлом месяце говорил! На шлюх всё спустил падаль!
А на чердаке дома напротив старик читает при свечке толстую книгу. Он шевелит губами, водит пальцем по строчке и переворачивает страницы бережно, по одной, будто они могут рассыпаться. Вот кого бессонница, кажется, вполне устраивает. А может и культист вовсе. Хэй, мой собрат по правонарушению!
Тут я останавливаюсь на коньке крыши и смотрю на… да на них всех. На город.
Тварь, почуяв, что я встал, тоже останавливается и тоже смотрит туда, куда смотрю я. И не поймёшь теперь, кто кого выгуливает.
Внутри, как по расписанию, просыпается Предел.
«ВКУСНЫЕ. СПЯТ ПЛОХО»
Заткнись.
Все эти люди не спят по своим причинам. У женщины младенец, у мальчишки тесто, которое к утру должно стать хлебом, у сторожа служба, у парочки — деньги да измены. Утром они проснутся и пойдут жить дальше, как жили. А я?
Как обычный человек я не живу, это понятно. Но и как необычный, если разобраться, не живу. Инквизиторы, маги, колдуны вечером идут домой и ложатся спать. Дитрих, наверное, спит. Амелия спит. А я сижу ночью на крыше, у меня в голове Предел, который комментирует, кто тут вкусный, а рядом лунная тварь из таза для варенья, не издающая ни звука. И смотрю я сверху, через окна, на тех, кто почему-то ещё не уснул.
В кошачьих жизнях я тоже сидел ночами на крышах и смотрел в окна. Тогда хотелось внутрь, где тепло и безопасно, где можно просто лечь и понять, что ничего не угрожает.
Сейчас, если честно, хочется того же.
Тварь поворачивает ко мне узел. Глаз у неё нет, но чувство «опять тормозишь» всё равно откуда-то берётся. Это харизма такая?
— Да иду я, иду, — бурчу я.
Дальше тварь ведёт в старый квартал за рынком, где строения ещё полностью деревянные и перекошены, и останавливается на крыше напротив двухэтажного дома в самом начале этого квартала.
Внизу свечная лавка, ставни заколочены, на двери выцветшая вывеска. Идеальное место, чтобы никого не беспокоить! А наверху, в чердачном окне, горит свет.
Тварь прижимается к черепице, причём грамотно, хоть в учебник для котят вставляй, и вытягивает длинный палец к этому окну.
Я ложусь рядом на мокрую черепицу и смотрю. Под потолком низкие балки, на них висят связки старых свечей, а вдоль стены стоят ящики. Посреди чердака стол, а на столе таз с водой и карта. Таз! Опять таз… У лунных любителей, похоже, без тазов никак.
По чердаку ходит мужчина. Худой, лет тридцати, волосы стянуты в хвост, серый дорожный плащ. А на поясе у него флейта, настоящая, светлая, то ли костяная, то ли серебряная, отсюда не разобрать. Чёрт… Моя жестянка за пятнадцать оболов сейчас, наверное, краснеет!
Он ходит быстро, от стола к ящикам и обратно, и сгребает вещи в дорожную сумку, явно собираясь уходить. Или срочно идти кого-то искать.
«Пу-пу… второе, полагаю».
Я принюхиваюсь. Ветер дует со стороны дома, и в нос прилетает старый въевшийся воск свечной лавки, но вот вторым слоем… да, была холодная морская вода, знакомая до тошноты. Точь-в-точь как от лежащей рядом твари.
Потом я вглядываюсь в карту на столе. Это карта Салтмора, и на ней две булавки. Одна воткнута на Терновой улице, там, где стоял особняк Беатрис. Вторая же…
Там, где живу я.
«Вот как. Значит, меня давно нашли», — вздыхаю, — «Ну, ладно, тогда тем более выбора нет».
Думаю я быстро. Ждать, пока он выйдет на улицу? Там простор, у него будет где развернуться с флейтой. Ну уж нет! Брать надо на чердаке, где тесно, низко и где флейтой не размахнёшься.
Я показываю твари пальцами сначала на окно, потом на неё, потом на себя — ты в окно, я за тобой.
— А, стоп, ты же понимаешь. Ты в окно, я за тобой!
Дзы-ы-ынь! Тварь прыгает через проулок прямо в чердачное окно. Быстро и резко, вот сейчас с чёртовой нехилой массой! Бах! Стекло вылетает внутрь, рама трескается, внутри раздаётся грохот реальной туши!
Следом прыгаю я, ибо расстояние с крыши на крышу было небольшим! Только без хвоста приземление по-кошачьи — лотерея, и в чердак я влетаю кубарем! Ба-бах! Плечом я сношу ящик у стены, свечи высыпаются на пол и раскатываются во все стороны.
Но всё же, из кувырка я встаю на колено довольно ловко. И занял этот сказочный влёт — ну пару секунд.
Культист разворачивается. Лунная тварь у него на чердаке, а он даже бровью не ведёт, только прищуривается! Миг, секунда… его взгляд падает на меня…