Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2 (СИ), стр. 51
— Ниже… бери ниже, — командую я себе и подстраиваюсь.
Вода в тазу начинает густеть. Отражение Луны расплывается, вода становится молочно-серебристой и светится сама, без всякой Луны, а свет переливается через край, начиная ползти по доскам, пока не упёрся в меловую черту.
Дальше он не идёт! Он топчется у линии, как кошка перед закрытой дверью, а потом встаёт вверх столбом мне в рост!
Но я продолжаю играть. Губы мёрзнут, пальцы коченеют, и мелодия держится уже на одном упрямстве! Останавливаться нельзя, пока тварь не встанет целиком — это правило у культистки вбито в голову намертво!
«НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ!», — уговариваю я себя, не отрываясь от свистульки, — «Даже если губы отва… ёп твою, это что такое⁈».
Столб начинает собираться в фигуру. Сначала проступают жилы: бурые, мокрые, в палец толщиной, они просто свешиваются из пустоты и шлёпают по доскам. Потом пальцы — длинные, перемазанные красным, они подхватывают эти жилы и принимаются расправлять, будто тварь приводит себя в порядок!
Лица нет — вместо него безглазый узел, срастающийся с горбом на мускулистой спине выгнутой твари!
Туша наливается последней: серо-зелёная, как дохлая рыба, вся в тёмных впадинах, будто кожа прогнила лунками изнутри.
И она была здоровой. Куда больше и сильнее внешне, чем те, кого призывала культистка НОРМАЛЬНОЙ флейтой!
Нет. Это… это куда отвратнее.
Те были похожи на зверей — повадками, атаками, реакцией. Эта — так же стоит на четырёх конечностях, но лицо, сросшееся с горбом… щупальца из багровых жил, тянущиеся от головы до земли…
И главное — полное спокойствие. Эта тварь аккуратно и бесшумно обступила тазик, чтобы не издать лишнего звука, и стояла так твёрдо, при этом покачиваясь в готовности сорваться, что я видел скорее не живой организм, а… какой-то биологический механизм.
Тварь стоит в круге почти неподвижно. И стоило мне опустить инструмент… стоило встать на ноги…
Как она медленно опускается передо мной на колени
— Ты… разумен?
Кивок.
— Ты… подчиняешься?
Кивок.
Ха… ха-ха-ха! Уаха-ха-ха-ха! Всё, конец. Бегите, живодёры — котёнок-дуралей получил силу Луны.
ЧËРТОВ ПРИЗЫВ ЛУННЫХ ТВАРЕЙ, УАХА-ХА-ХА!
От автора:
Вот как выглядит наш новый дружок. Милашка?
Глава 14
Я унимаю широченную улыбку и вытираю рукавом мокрый нос, который за этот вечер успел потечь, замёрзнуть и потечь снова, и смотрю на свою красавицу. Или красавца?
Тварь стоит на коленях у медного таза и не двигается вообще. Жилы свисают с её узла-головы до самых досок, а ветер с моря треплет мне волосы и полы сюртука, но на твари при этом не шевелится ничего!
И она либо крайне тяжёлая, либо крайне… КРАЙНЕ напряжена, задействуя все мышцы даже сейчас. И если напряжена, то что будет, если я утеряю контроль? Из-за чего она напряжена в первую очередь?
Короче, смеяться мне больше не хочется, причём как-то сразу.
Под причалом плещет вода, и доска под моим ботинком отзывается тихим скрипом, стоит мне только переступить. Я застываю на месте, потому что сейчас это самый громкий звук во всём Салтморе! Тучи, которые я видел, когда выходил, уже на полпути к Луне. Я поднимаю на них глаза и прикидываю, что минут двадцать у меня ещё есть. Ну, полчаса, если им лень.
На корточки я присаживаюсь прямо напротив твари, так, чтобы узел, где у неё должно быть лицо, оказался вровень с моими глазами.
Увы, глаз в нём нет, так что гляделки заранее нечестные.
«Ну… ладно. Спасибо Фактору Ландау за маниакальную радость, но давайте всё же включим мозг и будем выяснять… а то культисты с запреточкой обычно не очень кончают…»
С богом.
— Ты меня понимаешь? — спрашиваю я.
Кивок. Жилы качаются. Она понимает! Обычно я мечтаю, чтобы меня хоть кто-нибудь понимал, а тут впервые хочется, чтобы собеседник слегка тупил. Не полностью, но так… в уважительной манере.
— Ты знаешь других? Кто может тебя звать, кроме меня?
*Хлюп-хлюп* — это ходит вода между сваями. А тварь, увы, ни двинулась и звука не издала. Я жду и успеваю решить, что вопрос был слишком длинный, и уже было открываю рот для следующего, как потом узел медленно опускается и поднимается обратно.
Кивает.
— Ну конечно знаешь… Иначе было бы слишком просто, — вздыхаю я, — Они в Салтморе? Ну, то есть, в этом городе?
Кивок.
Далеко-далеко воет собака, по своему обыкновению ни о чём. Для меня же медленно опускается тревожащая тишина, как обычно приходящая на чувство опасности.
— Много? Хотя что для тебя «много»?.., — хмурюсь, — Ладно. Больше десяти?
Тварь поворачивает узел влево, потом вправо. Нет. Не толпа, уже легче!
— Один?
Кивок.
Доска под ботинком коротко кряхтит. Становится легче.
— Мужчина?
Кивок. Мужчина…
Хм. А вы помните лес у особняка Беатрис, ту ночь, когда флейта увела Клару в Предел? Культистов там было как раз ровно двое: мужчина и женщина. Женщину Предел сожрал, а про мужчину я тогда, ещё во сне у Освальда, подумал «потом разберусь» и так и не разобрался.
«Потом», видимо, уже наступило.
Следующий вопрос мне задавать совсем не хочется, но и не задать его нельзя. Увы, мир страшная штука, и незнание в нём только мешает. Уж лучше бояться и знать чего, чем не бояться и… ну, помереть.
— Он тебя сейчас слышит?
Пауза выходит длиннее всех прежних. Доска под ботинком успевает скрипнуть дважды, прежде чем тварь всё-таки… кивает.
Назад я оглядываюсь медленно, на склады и на тёмную набережную. Всё как было, ничего не изменилось. Даже фонарь у последнего склада мигает от ветра так же, как и мигал. Никого, насколько я вижу.
Вот только мои прежние жизни подсказывают, что «насколько я вижу» — ничего не значит.
— Он знает, где ты?
Тварь опять не двигается. Потом она поворачивает узел в сторону города и так замирает. Ни да, ни нет. Вообще не отвечает! Только многозначительно умалкивает.
— Не знаешь?
Кивок.
Ладно, понятно. Я поднимаюсь, и колени хрустят на весь причал.
Так. Так-так-так. Культист почувствовал. Не мог не почувствовать, я же только что поднял его лунную дрянь в том же городе у него под носом! Значит, раз он настолько наглый, что пришёл аж в особняк Эшкрофтов за нами, то и сейчас он ну как минимум начнёт разбираться, кто, как и главное зачем призвал лунную тварь. Может, он УЖЕ идёт.
А у него-то флейта НАСТОЯЩАЯ. И метка Луны, такая же, как у меня…
Я на самом краю. За спиной море. Впереди одна дорога, через склады, и по ней он и придёт если стоять здесь. С флейтой. Он заиграет, а вот эта штука, которая стоит на коленях у моего таза, возьмёт и встанет. И развернётся. Ко мне. И бежать мне тогда некуда, только в воду.
Взгляд снова падает на тварь. Минуту назад я готов был её расцеловать, а теперь она нравится мне гораздо меньше.
Тут кошачье ухо, которое всё ещё живёт в этом человеческом черепе, ловит скрип досок за складами, а следом и шаги. Я замираю, и тварь замирает следом, хотя замирать ей, строго говоря, незачем — это же крайне бесполезно.
Шаги приближаются. Неровные, будто нарочито неряшливые!
— Убьёшь, если прикажу? — шепчу я.
Кивок.
Мы ждём. Я напрягся пуще новой зверушки, смотря исподлобья на идущую сюда тень. Готовлюсь. Выцеливаю взглядом…
И из-за угла ближайшего склада вываливается пьяный матрос. Меня он не замечает, тварь тоже, и мочится прямо в канал, прямо с ходу, долго и со вкусом!
— Гре-е-етхен, Гретхен из Альтенбу-у-урга, у тебя в кружке дно, а в сердце… ик… пиво!
Допев до места, которое ему самому понравилось, матрос натягивает штаны, поворачивается и уходит туда же, откуда пришёл. И… всё. Он реально либо не заметил трёхметровую херню у тёмной воды, либо достаточно умён, чтобы притвориться.