Служанка слепого генерала (СИ), стр. 26

— Араха вена диамато канаш.

Следующие два часа я несла ахинею на совершенно непонятно мне языке, отвешивая поклоны. Даже когда меня отпустило, тело ещё несколько минут судорожно сокращало мышцы, словно продолжая унизительные телодвижения. Горло горело от боли.

То ли это зелье, которое дал мне Халцид, заставляло меня молиться, то ли воздух в замке был для меня неблагоприятный.

Потом вдруг подумала, что Халцид, пожалуй, был очень жесток со мной. Даже если я убийца, даже если… Можно ведь просто убить, а можно — вот так.

Я бы и поплакала, но в организме было очень плохо с лишней водой, так что я только болезненно скривилась и пошла в сторону озера, которое видела вчера из окна. Мне следовало привести себя в порядок.

Следующие два дня я жила страшными пятиминутками. Ставила себе маленькую цель и… жила. Найти мыло. Перестелить постель. Вытряхнуть шторы в своей маленькой спальне. Вымыть и высушить свою Марибет. Набрать немного садовых яблок и абрикосов… Точнее, плодов, похожих на яблоки и абрикосы. Вскрыть банку с неведомым сроком годности и даже попробовать на вкус.

Наверное, артефакты у драконов были совершенно драконьими, потому что я не умерла и даже не отравилась.

Мысли в голове были такими же маленькими и короткими: узнать, каким бывает озеро в летний день, погреться на солнышке, подержать в руке яблоко, считывая пальцами его форму и приятную тяжесть. Трогать странные белые цветы, легшие кружевным снежком на все садовые поляны.

Размеренные дни нарушала только тупая утренняя молитва, запустившая внутренние часы моего умирания. Сегодня был третий день молитвы, а значит, мне осталось жить пятнадцать дней, включая сегодняшний.

Когда кончались запланированные дела, я бродила по дому, пытаясь вообразить, каким он был в дни своего расцвета. Большей частью открытия были неприятными.

Однажды я наткнулась на комнату, полную старинных сокровищ. Наверное, так выглядела пещера Али-Бабы, в которой передрались и доблестно почили сорок разбойников.

После набрела на зеркальный холл. Амальгама отразила меня во всех видах и формах, наглядно демонстрируя, как быстротечна женская красота. Болезненная худоба, ноги в рубцах и лицо, похожее на запеченное яблоко. На руках и груди началась сыпь. Несколько темных пятен от укусов песчаниц, от которых расходились темные нити черной крови, набухавшей под кожей. Я пыталась облегчить боль, но уже сейчас понимала: останется необратимая пигментация и шрамы. Солнце обошлось со мной жестоко.

Даже если я каким-то чудом выживу, буду выглядеть сорокалетней крестьянкой, долгие годы надрывавшейся в поле.

Потом я перестала считать часы. Я не жила. Я существовала, как существуют цветы и камни, не задумываясь о смысле бытия, и пока в один из дней не набрела на неприметную дверку в одном из коридоров.

С ней что-то было не так. Она ничем не отличалась от сотен других стен, но…

Я положила руку на гладкий камень и ощутила что-то вроде дыхания. Магии. Там внутри, за этой стенкой было что-то живое. Мечущееся от боли и ярости, ещё не сдавшееся, но уже знающее свою смерть в лицо.

Меня встряхнуло от полузабытого ужаса. Одну долгую минуту я стояла прижавшись к стене и колебалась.

— Там никого нет, — сказала хрипло. — Мне почудилось. У меня же нет магии, чтобы…

— Обы, обы… — мгновенно откликнулось эхо.

А потом я плюнула на все и толкнула дверь. Возможно, там человек, которому нужна помощь, возможно, именно там мой шанс хоть немножко изменить судьбу. Ведь не зря же руна привела меня в этот замок.

На меня пахнуло сыростью, плотью, плесенью, предсмертным человеческим ужасом. От двери вглубь уходила крутая лестница — неожиданно очень красивая. Черные, почти зеркальные, подсвеченные ещё не отключенной магией стены, едва фонящие слабым огнем светильники, вкрученные в каменный паз. Магические полосы, идущие вдоль ступеней. Отсутствие… перил. По этой лестнице редко спускались ногами. Драконы просто спрыгивали в черный лестничный проем, чтобы у самого низа раскрыть крылья, замедляя падение.

Я же двигалась винтовыми оборотами, пока не оказалась посреди такого же черного коридора, распадавшегося у подножья лестницы перекрестком. Я словно знала, куда идти. Вперед. Вдоль черных стен, перемежаемых голубоватыми магическими вкладышами. Бог знает, сколько веков стоял этот страшный замок, но магия этой темницы не угасла.

Чем дальше я двигалась, тем проще и страшнее становились камеры. Сначала вместо магических вкладок пошли магические решетки, после — простые.

Внутрь я старалась не смотреть. В ошейниках и кандалах там томились полуразрушенные скелеты, забытые здесь на долгие столетия.

— Говори… — потребовал голос.

Искаженный пространством, но вполне отчетливый человеческий голос.

Я застыла сломанным роботом с комично поднятой ногой. Мне потребовалось не меньше минуты, чтобы понять, что говорят не со мной. Голос доносился из-за ближайшего поворота.

— Говори со мной, дерзкий вейр Айш, — повторил голос, пульсирующий горячим живым гневом. — А иначе…

Раздался сухой страшный треск, с которым ломается старое дерево в лесу. Дерево… или кость.

От шока сдавило горло. Там, за поворотом, был человек, и ему что-то сломали.

Я с неожиданной для себя плавностью сместилась в сторону одной из камер и замерла за каменным выступом. Взгляд зацепился за старый, брошенный подсвечник, который даже непонятно как здесь оказался, после скользнул по всем поворотам и ступеням, приступкам и порожкам.

Ум суммировал данные, просчитывая возможность сопротивления. Тело мобилизовалось, словно мысленно уже вступая в схватку. У меня удобные туфли — разношенные и без каблука. Подол платья я отфигачила по колено ещё в первый день пребывания, волосы схвачены в пучок, но… Я просто человек. Женщина. Без магии, оружия и хоть малюсенького боевого артефакта. Или хоть какого-нибудь артефакта.

— Хватит, Гессон, — вклинился в напряженную тишину сладкий женский голос. — Ты его переломал, а он все молчит, ты так мне ничего не оставишь. Нужно…. нужно что-то, что заставит его говорить. Где эта девчонка, его невеста? Ломать крылья надо не ему, а ей, тогда заговорит. Или его племянница, ей всего семь, и до нее никому нет дела; если мы ее притащим, он заговорит. Ты же заговоришь, любовь моя?

На последних словах голос незнакомки сделался нежным, как сливочное масло.

— Нет, Альма, — отозвался третий голос. Металлический и пустой, от которого мой желудок сжался в рвотном спазме. — Он пожертвует обеими, потому что на кону участь Сопределья. Две жизни не стоят тысяч подданных, за которые он несет ответственность. Только насилие способно развязать язык самому сильному дракону страны. Насилие и магия. Оружие, которым испокон веков пользовались сами драконы, вытащит из него правильный ответ. Кто из вас выплеснул зелье истины?

Наступила долгая тревожная пауза.

— Гессон не нарочно выплеснул, — хмуро отчиталась женщина. — Этот… перекусил ему запястье. Мы ждем новую порцию, но на ее создание требуется время. В зелье слишком много редких компонентов.

Ум зацепился за «вейр Айш». Вейр — обращение к высокородному дракониру, как просветил меня однажды Халцид, а стало быть, переломанный мужик за стенкой — дракон.

Градус сочувствия упал на пару делений. Жалеть дракона после всего, что со мной сделали, казалось неудачной шуткой.

Вот только его имя — Айш — было мне словно знакомо. Где-то я слышала его, но воспоминания рассыпались ворохом заблокированных картинок, словно пытаясь спрятать от меня мое собственное прошлое.

— Хорошо, — определился прохладный голос. — Мясник останется с ним, а ты отправишься к пустым…

Голоса отдалились, и конец фразы проглотила могильная тишь этих каменных стен.

Я напряженно вслушивалась в наступившую паузу, после неслышно шагнула к повороту и осторожно выглянула за угол.

Около решетки тесной камеры стоял остроносый мужик в черном. Он был настолько типичен, что даже его одежда выглядела примечательнее. Крупные красные камни, вдетые в петли вместо пуговиц, и высокий бордовый ворот, кольцующий горло.