Душа в Рассрочку (СИ), стр. 48

— Пусто, — сказал я.

— У меня тоже.

Мы стояли посреди двора и смотрели друг на друга, два человека, у которых отключили навигатор. Фина стояла рядом и смотрела на качели. Качели висели неподвижно, одна чуть выше другой.

— Пошли быстрее, — сказала Лера. — Может, это просто пятно. Пройдём насквозь, и всё.

Мы пошли быстрее. И двор кончился, и открылся перекрёсток, и там я понял, что насквозь мы не пройдём.

Светофор над перекрёстком горел жёлтым. Не мигал, не переключался, просто горел, да ещё и гудел. Низко, на пределе слышимости, так гудят трансформаторные будки, если встать вплотную. От него болели глаза, я чувствовал, как они начинают слезиться.

На зебре стояли пешеходы. Пятеро или шестеро, женщина с коляской, школьник с рюкзаком, два мужика в рабочих куртках. Все они стояли с одной занесённой ногой. Шаг начат, нога поднята, пятка ещё на асфальте, и всё. Коляска чуть покачивалась, потому что женщина держала ручку одной рукой и рука дрожала.

У самого перекрёстка стоял белый фургон доставки. Через лобовое я видел курьера. Молодой парень, мой ровесник примерно, в фирменной куртке. Он сидел, вцепившись в руль, нога зависла над педалью, рука лежала на рычаге передач. Лицо у него было мокрое. Он плакал, не всхлипывая, просто текло.

Мотор работал на холостых, ровно, терпеливо, и я откуда-то знал, что он сидит так очень давно. Что он собрался включить первую ещё до того, как мы вошли в подвал к Штерну. Что он не может ни включить, ни заглушить, потому что мысль о передаче застряла у него поперёк головы, и обе руки заняты одной незаконченной секундой.

— Не смотри ему в глаза, — сказала Лера одними губами.

Я и не смотрел. Я уже смотрел на подъезд через дорогу.

Там стояла бабушка. Маленькая, в пальто с каракулевым воротником, с авоськой. Ключ был вставлен в домофон ровно наполовину. Она держала его двумя пальцами и пыталась довернуть, я видел, как напрягается запястье, как белеют костяшки.

Ключ не шёл. Она не отпускала и мелко дрожала всем телом. У меня в голове само собой сложилось, что отпустить она не может, что если она вынет руку, у неё внутри что-то разорвётся, потому что дверь останется незакрытой, а незакрытая дверь хуже смерти.

Над ней, на втором этаже, было приоткрыто окно. В окне стояли двое. Мужчина набрал полную грудь воздуха, лицо красное, рот открыт, он сейчас должен был заорать что-то такое, после чего не мирятся. Женщина напротив ждала. Она ждала конца фразы с лицом серым, плоским, выключенным. Из открытого рта мужчины шёл звук. Тонкий свист, как из чайника, который забыли на плите. Фраза не выходила. Она застряла где-то в гортани и свистела оттуда, и женщина слушала этот свист и не могла ни уйти, ни ответить.

— Это оно, — сказала Лера. — То, что Сергунька говорил. Профессор и Особняк. Мы на самом шве.

— Он говорил, что они особняк из кадастра стирают. Или типа того.

— А тут, видимо, делят. — Она кивнула на курьера. — Половина, четверть, восьмушка. Он никогда не дожмёт. А та бабушка должна что-то. Кому-то. Сама не помнит кому.

Я вспомнил лекцию из первого курса. Стрела, которая никогда не долетает, потому что сначала должна пролететь половину. Ахиллес, который никогда не догонит черепаху.

Сейчас я очень хотел бы, чтобы тот преподаватель стоял здесь и объяснял, как из этого выходят.

— Разворачиваемся, — сказала Лера. — К чёрту тётю Иру, я ей перезвоню.

Мы развернулись.

За спиной была та улица, по которой мы пришли. Только теперь она… она была нарезана. Я не знаю, как объяснить иначе. Как будто кто-то взял фотографию двора и разорвал на полосы, и каждая следующая полоса была вдвое уже предыдущей. В самой широкой полосе стоял тот мужик с зажигалкой. В следующей, поуже, стояли качели. В следующей, ещё уже, я увидел собаку у баков. А в самых узких полосах, у самого асфальта под нашими ногами, я увидел три спины. Мою, в синей жилетке. Лерину, в кожанке. Серую толстовку Фины.

Мы стояли там, в ладони от самих себя, с занесённой для шага ногой, и каждая следующая полоса была тоньше бумаги, и спины в ней всё равно были.

Полосы медленно двигались. Сужались. Самая широкая, с мужиком и зажигалкой, уже становилась уже, и мужик в ней тоже начинал делиться пополам.

— Ну его на хрен, — сказал я.

— Согласна.

Мы развернулись обратно к перекрёстку, и в этот момент Фина дёрнулась у меня под рукой.

Я забыл. Господи, я забыл, Штерн полчаса назад говорил мне про клапан, а я повёл её по улице, где не завершено ничего.

Она смотрела на машину. У тротуара стояла «Гранта», серая, в грязи. Стояла криво, задним колесом на бордюре, передним в луже. Переднее колесо было спущено до обода. Разметка парковочного кармана проходила в полуметре от неё, ровными белыми полосами, и машина стояла наискось ко всем этим полосам, как будто её туда бросили.

Фина смотрела на зазор между колесом и линией. Потом её взгляд перескочил на забор за машиной. Деревянный, старый, его кто-то красил в зелёный. Докрасил до середины доски и бросил. Зелёная полоса обрывалась посреди доски ровной границей, валиком, и дальше шло серое дерево. А над забором висел рекламный щит, половина баннера оторвалась и повисла, и на оставшейся половине было написано крупным синим шрифтом «МЫ ОТКРЫ» и всё. Дальше ветер мотал обрывок.

Фина повернула голову ко мне, и я увидел её глаза.

Голубые. Потом жёлтые. Потом снова голубые, и снова жёлтый вспыхнул изнутри, как будто за радужкой кто-то щёлкал выключателем. Она не моргала.

— Нет, — сказал я. — Фина, нет.

Она потянулась к машине. Не рванула, именно потянулась, всем телом, как тянется человек к стакану воды после трёх дней в пустыне. Я перехватил её за руку выше локтя. Рука под толстовкой была холодная и твёрдая, и когда она потянула снова, меня просто протащило по асфальту на полшага, подошвы проскрежетали.

— Лера, держи вторую!

Лера вцепилась Фине в другую руку. Нас вдвоём протащило ещё на полшага. Фина не смотрела на нас. Она смотрела на спущенное колесо и зазор до разметки, и я понимал, что она сейчас сделает. Подойдёт, упрётся ладонями в крыло, дотолкает машину в карман. Полтонны металла, для неё это как табуретку подвинуть. А потом подойдёт к забору и начнёт докрашивать пальцем, потому что краска под ногтем останется от первого же мазка. А потом полезет на щит.

И ни одно из этих дел здесь не закончится. Ни одно. Машина будет доезжать до линии половину оставшегося пути, потом четверть, потом восьмую. Забор будет докрашиваться вечно.

И Фина застрянет в этом, как тот курьер. Только у неё внутри реактор, у неё клапан не сработает, потому что клапан и есть завершение, а завершения тут не существует.

Она либо остановится там навсегда, с ладонями на крыле, и внутри неё начнёт греться. Либо не остановится, а просто снесёт всё, что мешает закрыть задачу, включая дом, включая перекрёсток, включая нас.

— Фина. — Я встал перед ней, загородил машину собой, хотя это было смешно, она видела сквозь меня, она видела зазор. — Фина, посмотри на меня. На меня, не туда.

Глаза мерцали. Жёлтый. Голубой. Жёлтый.

Я полез свободной рукой в карман и вытащил ручку. Открутил торцевую крышку, высыпал на ладонь сменные биты. Шесть штук, разных размеров, они раскатились по ладони вразнобой.

— Смотри. — Я сунул ладонь ей под нос. — Они не по порядку. Вот эта большая, а рядом маленькая. Непорядок.

Она опустила глаза. На полсекунды, не больше, но опустила.

— Разложи. От большой к маленькой. Прямо на ладони. Я держу, ты раскладываешь. И не подглядывай на машину, машина не наша, за неё денег не платят.

Фина перестала тянуть. Не сразу, она ещё раз качнулась к «Гранте», и меня качнуло вместе с ней, но потом её свободная рука поднялась и двумя пальцами взяла первую биту. Самую крупную. Переложила в край ладони. Взяла вторую. Жёлтый в глазах мигнул реже.

— Вот так, — выдохнул я. — Вот так. Лера, не отпускай.

— Я и не собиралась.