Душа в Рассрочку (СИ), стр. 49

Фина перекладывала биты. Медленно, аккуратно, выравнивая их по срезу, следя, чтобы шестигранники смотрели в одну сторону. Шесть штук. Когда она дошла до последней, я дунул на ладонь, и ряд рассыпался.

— Упс. Ещё раз. Я криворукий, ты же знаешь.

Она посмотрела на меня. В этом взгляде было что-то такое, чего я у неё раньше не видел. Не обида, не обида точно. Усталость, наверное. Как у человека, который понимает, что его отвлекают, и благодарен за это, и всё равно хочет туда, к машине.

Она начала заново.

И в этот момент у меня в кармане жилетки зашуршало.

Я не стал убирать ладонь. Я дёрнул карман зубами, честно, по-другому не получалось, и Лера, видя это, сама запустила руку мне в карман и вытащила оттуда сложенный вчетверо лист. Белый, формата А4. Он был не просто в кармане, он был приклеен к подкладке полосой малярного скотча, и Лера оторвала его с треском.

Развернула. Шрифт был Times New Roman, двенадцатый кегль.

Лера читала вслух, быстро, сквозь зубы:

— Внимание. Зона пересечения кадастровых претензий. Статус кассира: нейтральный наблюдатель, без права проведения возвратов. — Она подняла на меня глаза. — Без права возвратов, Денис. Понимаешь?

— Понимаю, — соврал я. — Дальше.

— Первое. Не заканчивать чужие действия. Если кто-то бросил фразу на полуслове, молчи. Доскажешь за него, заберёшь его незакрытый цикл себе.

Я подумал про свист из окна второго этажа и про то, как сильно мне хотелось крикнуть туда что-нибудь, что угодно, лишь бы он заткнулся.

— Второе. Не смотреть на дроби. Избегать домов с номерами через косую черту и ценников с копейками. Там плотность вычитания максимальна. — Лера коротко глянула на угол дома напротив. Я проследил за её взглядом. Табличка на углу гласила: дом четыре дробь два. Она отвернулась первой. — Третье. Не поднимать упавшее. Если вещь лежит наполовину в луже, перешагни. Она отдана в залог.

У бордюра, в полуметре от спущенного колеса «Гранты», лежала детская варежка. Половина в воде, половина на сухом. Красная.

— Четвёртое. — Лера запнулась. Прочитала про себя. Потом вслух, медленнее. — Инвентарю номер ноль ноль ноль два запрещено наводить порядок. Любая попытка исправить дефект среды приведёт к списанию единицы в пользу третьих лиц.

Она опустила лист.

— И штраф. За вмешательство в чужую пересдачу. Аннулирование стажа.

— Чью пересдачу?

— Не написано.

Фина закончила раскладывать биты во второй раз. Ряд стоял на моей ладони идеальный, от большой к маленькой, грани вровень. Она повернула голову и посмотрела на лист в руках у Леры.

Я до сих пор не знаю, умеет ли она читать. Мы не проверяли, как-то не до того было. Но она смотрела на этот лист так, как смотрят на приговор, когда уже всё поняли по лицу судьи. Потом она медленно подняла голову выше, к небу, серому, низкому, к гудящему жёлтому глазу светофора, и заплакала.

Она плакала, как плачут маленькие дети, когда отбирают что-то, без чего они не могут. Громко, с открытым ртом, запрокинув лицо, и слёзы текли ей в уши, под наушники. Биты на моей ладони задрожали, потому что у меня дрожала рука.

— Тихо, — сказал я. — Тихо, тихо. Я тебя не отпущу. Сейчас выйдем, и ты мне весь склад выровняешь, каждую коробку, я тебе ещё кривых накидаю.

Она плакала. Не слышала, или слышала и не верила. Жёлтый в глазах теперь не мигал, он просто плавал где-то в глубине, под голубым, как масляное пятно под водой.

Лера рядом вдруг охнула. После чего вытащила свой блокнот и раскрыла на последней странице.

Там растекалась клякса. Она расползалась по странице, и чернота на моих глазах собиралась, подтягивалась, выстраивалась в буквы. Сначала буквы были неровные, как вязь, как-то, что пишут на старых надгробиях. Потом вязь выпрямилась и стала строгой, чертёжной, с одинаковым наклоном, с засечками, какими подписывают схемы.

Лера читала, и зубы у неё были сжаты так, что слова выходили сплющенными.

— Особняк бросил на улицу запах неоплаченного траура. Если вспомнишь кого-то, кому не успел сказать «прости» перед смертью, повернёшь к Особняку сам и встанешь на колени в грязь.

Она захлопнула блокнот.

И я почувствовал запах. Он пришёл со стороны перекрёстка, из-за гудящего светофора, медленно, как приходит запах дождя за минуту до дождя. Пахло мокрыми хризантемами. Пахло церковным воском и столовской кутьёй, и ещё чем-то, старым одеколоном, кажется, тем, что стоял у деда на полке в ванной.

Я зажмурился и стиснул левой рукой запястье, там, где тикали дедовы часы. Они тикали. Ровно, вопреки всему, как и всегда. Я уткнулся в этот звук, как в стену, и приказал себе не думать ни о ком. Ни о ком конкретном. Ни о чьём лице, ни о чьей кухне, ни о каком телефонном звонке, на который я тогда не ответил, потому что был на складе и разгружал фуру.

— Денис, — сказала Лера очень тихо. — Не надо.

— Я и не думаю, — сказал я.

Фина плакала. Биты лежали на ладони ровным рядом. Светофор гудел жёлтым над перекрёстком, и курьер в фургоне всё так же держал ногу над педалью.

Мы стояли втроём посреди улицы, где ничего не кончалось, с листом правил, которые запрещали нам всё, что мы умели.

Сказать, что мы серьезно влипли — значит, ничего не сказать.

[ВНИМАНИЕ. ЗОНА ПЕРЕСЕЧЕНИЯ КАДАСТРОВЫХ ПРЕТЕНЗИЙ]

[СТАТУС КАССИРА: НЕЙТРАЛЬНЫЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ (БЕЗ ПРАВА ПРОВЕДЕНИЯ ВОЗВРАТОВ)]

1. Не заканчивать чужие действия. Если кто-то на улице бросил фразу на полуслове — молчи. Доскажешь за него — заберешь его незакрытый цикл себе. 2. Не смотреть на дроби. Избегать домов с номерами через косую черту (д. 4/2, корп. ⅓) и ценников с копейками. Там плотность вычитания максимальна. 3. Не поднимать упавшее. Если видишь на асфальте вещь, упавшую наполовину в лужу, — перешагни. Она отдана в залог. 4. Инвентарю № 0002 запрещено наводить порядок. Любая попытка исправить дефект среды приведет к списанию единицы в пользу третьих лиц.

[ШТРАФ ЗА ВМЕШАТЕЛЬСТВО В ЧУЖУЮ ПЕРЕСДАЧУ: АННУЛИРОВАНИЕ СТАЖА]

Глава 15

Округляем правильно, в пользу покупателя

Фина плакала, а я стоял и слушал дедовы часы.

Тик, тик, тик. Секунды в них складывались в минуты, минуты в часы, всё как положено, без всяких половинок. Единственная вещь на этой улице, которая умела доводить дело до конца?

Я вцепился в этот звук и держался за него, пока запах хризантем лез в нос. Он подсовывал мне кухню с клеёнкой в клеточку. А в довесок ещё и чайник со свистком, и телефон, который звонил в кармане разгрузочной жилетки, пока я тягал с фуры мешки с сахаром.

В жопу это. Фура, сахар пятьдесят кило мешок, а мешков-то тридцать, полторы тонны в сумме, это ж охренеть, спина потом два дня не разгибалась. Вот об этом думать можно.

— Ты дышишь ртом, — сказала Лера.

— Я всегда дышу ртом.

— Нет, не всегда.

Она стояла ко мне боком и смотрела куда-то в середину перекрёстка. Я видел, что ей тоже тяжело. Кольцо на большом пальце она крутила так, что оно вот-вот должно было стереться до проволоки.

Фина вдруг перестала плакать. Резко, как будто внутри неё кто-то закрыл кран. Шмыгнула носом, вытерла лицо рукавом моей толстовки и уставилась на зебру.

Я знал этот взгляд. Так она смотрела на краба в лифтовой шахте, перед тем как хрустнуть ему клешню.

— Э, нет, — сказал я. — Фина, мы не…

Она присела. Я подумал, что она сейчас сорвётся к «Гранте», и напрягся, но она потянулась не к машине. Она схватилась за бордюрный камень под нашими ногами, за тот, что торчал из асфальта криво, с отколотым углом, и просто выдернула его. Как морковку из грядки. Бетонный брус килограммов на тридцать, с арматурой, с комьями земли на нижней грани, вышел из гнезда с хрустом и сухим шорохом. Фина выпрямилась с ним, как с батоном.

— Не наведение порядка! — быстро сказала Лера, скорее себе. — Она его не поправляет, а это самое… акт вандализма, во! Всё наоборот.