Душа в Рассрочку (СИ), стр. 47
Наверху, в коридоре, пахло хлоркой и чьим-то мокрым пуховиком. Из-за угла доносился голос Кристины. Она кому-то объясняла по телефону, что талончик на понедельник есть только к урологу, и нет, уролог не лечит от этого, и нет, она не знает, кто лечит от этого, звоните в три ноля три. Ногти цвета сырого мяса стучали по стойке в такт.
Мы прошли мимо неё вдоль стеночки, как школьники мимо учительской. Лера на секунду задержалась у выхода и глянула в верхние углы, по привычке. Фина попыталась свернуть к рамкам с лицензиями, но я взял её за рукав толстовки, и она послушно пошла дальше. Рамки она, кстати, выровняла ещё по пути сюда, и теперь какой-то пациент в очереди сдвинул одну локтем. Я видел, как её это царапает, и пообещал себе, что в Магазе дам ей весь склад.
Дверь хлопнула за спиной, и мы оказались на улице.
Промзона встретила нас серым небом и запахом автосервиса, горелого масла и мокрой резины. У гаражей кто-то глушил двигатель. Тот не глох, двигатель кашлял и снова тянул.
Было холодно, по-декабрьски холодно. Но Фина, которой холод до лампочки, встала посреди асфальта и просто смотрела на лужу, покрытую по краям коркой льда, в которой ровным кругом плавало радужное пятно. Наверное, круг её устраивал.
Лера сунула руки в карманы кожанки и пнула мыском ботинка камешек.
— Ну что, — сказала она. — Легче стало?
— Смотря в чём. — Я поправил бейджик, который мне поправлять было совершенно незачем. — Про шишку легче. Про всё остальное нет.
— Он тебя подловил с этим третьим глазом.
— Подловил. — Я помолчал. — Или не подловил. Я теперь вообще не понимаю, где у него шутки. У человека, который держит в подвале шкаф семьдесят четвёртого года и льёт на него квас, может быть что угодно и где угодно.
Лера хмыкнула. Потом перестала хмыкать и заговорила уже другим тоном, тем самым, которым она обычно говорит про свой блокнот.
— Ты заметил, как он его называет?
— Кого?
— Сергуньку. Серёжа. Не Рейвер, не этот клоун, не придурок в дождевике, хотя это он тоже говорил. Но когда говорил про работу, про снимок, про схему, он говорил Серёжа. Тридцать лет ненавидит, штатив ему вспоминает, свинью венгерскую. А почерк узнал с одного взгляда. Как родной.
Я подумал об этом. Про фаску под сорок пять градусов, про узлы, которые он разбирал на снимке так, словно читал письмо от старого приятеля.
— Маячок, — сказал я.
— Что маячок?
— Аварийный, у Сергуньки. Когда он лежал в подсобке полу… или просто мёртвый, маячок зациклился на этом адресе. Не на Клубе. Не на Зае с её ПАЗиком. На клинике и на докторе Штерне. — Я кивнул на серую панельку за спиной. — Это его аварийный адрес, Лер. Человек, который сам себе память режет, чтобы не выдать под пытками, кому-то всё-таки доверяет настолько, чтобы прописать его в маячок.
— А там тот, кто обещает насадить его на штырь.
— В стиле Сергуньки, согласись.
Лера молчала несколько секунд. Кольцо на пальце не крутилось, она просто смотрела на дверь клиники.
— Знаешь, что я записала бы, если бы сейчас достала блокнот?
— Что?
— Что люди, которые тридцать лет говорят, как кого-то ненавидят, обычно очень хорошо помнят, за что именно. По датам. — Она пожала плечами. — Это дорогая память. На тех, кто тебе безразличен, её не тратят.
Я не нашёл, что ответить, поэтому просто кивнул. Фина тем временем нашла у поребрика окурок, лежавший перпендикулярно всем остальным окуркам, и пальцем в перчатке повернула его так, чтобы он лежал как все. Выпрямилась. Проверила карман, где лежал барбарис. Фантик по-прежнему шёл параллельно краю.
— Ладно, — сказал я. — Дома дам ей склад. И куплю личную швабру. И напишу Директору про изотоп в вентиляцию, пусть радуется.
— А второе слово?
Я посмотрел на Фину. Она посмотрела на меня, слегка наклонив голову, с тем самым спокойным, почти счастливым лицом, с которым полчаса назад ровняла брезент. В светлых волосах под шапкой угадывались два чёрных бугорка.
— Второе слово подождёт, пока Сергуньку склеят, — сказал я. — А пока главное, чтобы у неё не кончились кривые углы.
Мы пошли к остановке. Фина шла между нами и тихонько мурлыкала под нос свою босса-нову, а я прикидывал, сколько в ларьке осталось пачек той жвачки. И как объяснить Терминалу, зачем мне понадобилось выносить пол-литра концентрата человеку, у которого третий глаз непонятно где.
До остановки мы не дошли.
— Слушай, — сказала Лера, когда промзона начала редеть и между гаражами показались первые жилые дома, — Про тётю Иру-то забыли. Она в трёх кварталах отсюда сидит, у неё квартира как раз на тебя. Я ей на три часа обещала, что мы заедем посмотреть.
— Какая ещё тётя Ира? — я не сразу сообразил о чем речь.
— Риелтор, мамина сестра. Берёт полпроцента, называет всех солнышком и знает, какие подъезды в этом районе можно снимать, а какие лучше обходить. — Лера пожала плечами. — Я тебе говорила, ты кивал.
Я действительно кивал. Я тогда считал в уме стоимость солярки на месяц и кивал на всё подряд.
— Полпроцента от чего?
— От аренды за год.
Жаба внутри мгновенно подняла голову, перемножила и выдала, что это дороже второй швабры раз в двадцать. Но я вспомнил, как утром выбирался из-под Фины, Леры и кота на одном матрасе, и Жаба слегка притихла.
— Пошли, — сказал я. — Посмотрим. Смотреть бесплатно.
— С тёти Иры станется и за просмотр взять, — Лера улыбнулась уголком рта. — Но ты ей понравишься.
— Почему?
— У тебя вид человека, который платит вовремя.
— Да? Ну посмотрим, посмотрим…
Мы свернули с проезда во дворы. Фина шла между нами, в наушниках и шапке, и всё ещё изредка проверяла пальцем фантик в кармане. Дома тут стояли старые, девятиэтажки с облупленными балконами, во дворах качались пустые качели. Всё было нормально ровно настолько, насколько бывает нормально в спальнике после обеда в будний день.
Первое, что я заметил, был пакет.
Обычный пакет-майка, белый, висел на ветке куста у подъезда. Ветер дул, я чувствовал его щекой, а пакет не шевелился. Висел, как приклеенный. Я списал это на мокрую ветку, на тяжесть, мало ли, набрался воды.
Дальше была собака. Дворняга сидела у мусорных баков и смотрела в одну точку, и когда мы прошли мимо, она не повернула головы. Собаки обычно всегда поворачивают голову на прохожих, запах чекают.
Эта не повернула. Ну, может быть, задумалась.
— Тётя Ира ещё и мебель умеет выбивать, — продолжала Лера, — у неё с хозяевами договорённость, что если жилец приличный, они стиралку ставят. У тебя же нет стиралки?
— Лучше. У меня раковина с холодной водой и тазик.
— Вот. А ты говоришь полпроцента.
Я хотел ответить, но увидел третье. Мужик в спортивке стоял у подъезда и прикуривал. Зажигалка горела, он держал её у сигареты. Кончик уже должен был заняться, а он всё держал, и огонёк не колебался.
Мы прошли метров тридцать, я обернулся, он так и стоял. С огоньком. Я бы сказал, что он завис в телефоне, но телефона у него не было, у него был только огонь и сигарета. И расстояние между ними, которое не сокращалось.
— Лер.
— Что?
— Ты тоже это видишь?
Она не стала спрашивать, что именно. Она просто кивнула, коротко, и рука её уже лежала на кулоне. Я видел, как по чёрному камню ползёт изморозь, тонкой белой паутинкой, от оправы к центру.
— Я с собаки заметила, — сказала она тихо. — Тебе не сказала, думала, вдруг показалось.
Она вытащила из внутреннего кармана блокнот. Серебряный замочек щёлкнул, страницы зашуршали. Я заглянул через плечо. Последняя запись была про клинику, кривым быстрым почерком, что-то про углы в коридоре. Дальше шла пустая бумага. Лера перелистнула ещё раз, и ещё, словно надеясь, что запись спряталась. Ничего.
Я полез в карманы жилетки. Терминал обычно подкидывал мне листок с Временными Правилами ещё до того, как я доходил до опасного места.
Сейчас в правом кармане лежала ручка-мультитул, в левом торчала чужая зелёная пробирка, а бумаги не было никакой. Я проверил ещё раз. И джинсы проверил. И капюшон.