Душа в Рассрочку (СИ), стр. 23

А сверху лежал Котя.

Заместитель директора по безопасности выбрал позицию как по учебнику. Точно посередине моей грудной клетки, рыжим батоном, придавив к моим рёбрам сразу и ледяную руку Фины и тёплую руку Леры, как пресс-папье на два документа. Глаза у него были закрыты, а уши оттопырены. И он тарахтел. Утробно, нагло, на всю подсобку. С той самой громкостью, которая означала, что он не собирается никуда уходить, потому что нашёл самое тёплое место в Чернопрудово и это место я.

Я лежал и дышал через раз, потому что на полный вдох сверху не хватало места.

Семь двадцать две.

Где-то в зале Толик что-то говорил стенке. Я разобрал «братуха» и «Скоро Зина, а они дрыхнут», и дальше бульк.

«Козёл» трещал в углу. За окошком с решёткой проехал первый трамвай, я услышал, как отозвались пивные бутылки на полке через две стены.

Пошевелил пальцами правой руки, чтобы проверить, моя ли она вообще. Пальцы дотянулись до края худи и до кармана жилетки. До телефона не дотянулись.

Фина вздохнула во сне и прижала руку чуть плотнее. Лера в ответ на это, не просыпаясь, недовольно промычала мне в шею и подтянула ногу выше. Котя открыл один глаз, посмотрел на меня с выражением «ну и что ты собрался делать?», и закрыл обратно.

Я собрался ничего не делать. Просто лежал и смотрел в потолок, в белый декабрьский свет из зарешёченного окошка, и понимал, что впервые за всё время на этой работе меня поймали не Правила, не туман, не тварь с рогами до девятого этажа и даже не касса.

Хитроумного Дениса захомутали на матрасе за двенадцать тысяч, и все три ловушки сопели, и одна из них ещё и тарахтела, и ни одну я не мог отодвинуть.

Семь двадцать три. Тётя Зина в восемь.

Глава 6

Жестоко, но по-бухгалтерски грамотно

Несуществующий Офис

Малиновка запела в четырнадцать ноль-ноль, как ей и положено.

Она вывела первые три ноты, чистые, вылизанные, и на четвертой вдруг запнулась. Словно кто-то дернул пленку. Птица сглотнула полтакта, дальше пошла как ни в чем не бывало, но пауза уже случилась, и в кабинете ее заметили.

Пальцы над клавиатурой замерли на секунду, длинные, ухоженные. На манжетах белой рубашки покачнулись тяжелые серебряные запонки. Потом пальцы снова застучали.

Кофемашина взвизгнула, перемолола зерна и выплюнула в чашку черную струйку. Из открытого окна тянуло нагретым камнем и платанами. Кроны за стеклом раскачивались медленно, будто под водой. В отражении на лакированной крышке стола лежала чашка, лежал калькулятор Citizen с потертыми кнопками, лепнина потолка тонула в глубине дерева.

Силуэт Директора там тоже был. Но черты его расплывались, как на плохо снятой фотографии.

У двери стояла сотрудница.

Серый костюм, бумажная папка в руках, волосы стянуты в узел, ни одной выбившейся пряди. На пиджаке бейдж без имени, только надпись «Отдел кадров». Она не переминалась с ноги на ногу и не поправляла папку. Просто стояла.

Тень от нее лежала на паркете немного не там, где должна была лежать при таком солнце. Но никто в этом кабинете не собирался это обсуждать.

— Читайте дальше, — сказал Директор.

— Четвертый ствол недоступен с трех часов двадцати одной минуты, — ровно произнесла сотрудница. Голос у нее был как у диктора на вокзале, только без эха. — Рельсы деформированы. Поддон с поставкой на шесть ноль-ноль не прибыл. Генератор «Урал» остановлен в шесть ноль четыре по графику, точка переведена на городскую электросеть. Терминал сообщает о нестабильности питания.

— На городскую сеть, — повторил Директор с чувством. — Такими темпами Мосэнерго будет питать мой Терминал ночью. Это как заправить реактивный лайнер компотом из столовки. Он даже полетит, наверное. Метров на сорок.

Сотрудница ничего не ответила. Она моргнула, и сделала это как-то механически, как затвор передернула.

— Дальше.

— Кассир Кротов отработал ночную смену с несколькими штрафами за мелкие нарушения. Зафиксирован сбой инвентарной единицы номер два, полностью локализован силами персонала. Штраф за погром обжалован, частично списан. Ночной приют предоставлен одному гостю. Гость ушел на рассвете. Претензий не поступало.

— Одному гостю, — Директор постучал ложечкой по краю чашки. — Дайте угадаю. Маленькая, вежливая, с игрушкой?

— Да.

— Прекрасно. Просто прекрасно. У меня в ларьке ночевало… то, что ночевало, а мой стажер пробивал ему гематоген и не поднял истерику. Надо бы ему премию… Не, не буду, разбалуется, но надо бы.

Он отпил кофе. На черной поверхности эспрессо, ровно по центру чашки, пробежала мелкая идеальная рябь. Не от рук, руки не дрожали. Рябь пришла откуда-то снизу, сквозь стол и пол, слабым отголоском чего-то, что случилось далеко отсюда и три часа назад.

Директор посмотрел на чашку и ничего не сказал.

— Знаете, что меня раздражает во всей этой истории? — заговорил он через паузу, и в баритоне прорезалась сухая злость. — Не убытки. Убытки я посчитаю, у меня для этого калькулятор есть. Меня раздражает непродуманность. Под боком две конторы решили выяснить, у кого длиннее родословная. Одна ссылается на Хаммурапи, вторая на Госплан. Иглы в глину суют, теоремы на паркете доказывают. Взрослые, казалось бы, сущности. Одной пять тысяч лет, второй хватило советской аспирантуры, чтобы возомнить себя богом. А трубу гнут мне.

Он поставил чашку.

— Причем никто из них не торгует. Заметьте. Ни одна из этих великих сторон не продает ночью хлеб, сигареты и соль с пеплом простым изнаночным работягам. Это делаю я. И мой стажер. И кот, за безопасностью следит. И вот именно нам не приходит поддон, и ругать потом будут кого? Правильно, клятого капиталиста Директора.

— Подать иск? — спросила сотрудница без интонации.

— Иск, — Директор произнес слово так, словно проверял его на зуб. — Кому? Илтани? Она мне в ответ пришлет семь пергаментов с проклятиями и счет за пергамент. Аркадию? Он мне напишет на потолке формулу, по которой я сам виноват. Нет. Мы подождем.

— Чего?

— Кто-то из них позвонит первым. Тот, кому больнее.

Директор как в воду глядел. В теплый воздух с платанами и камнем на мгновение вкралось что-то чужое. Подвальная сырость, влажный бетон, жженая побелка, будто где-то рядом сдирали со стены старый слой краски паяльной лампой. Директор втянул этот запах, узнал его, и молча вернулся к ноутбуку. Через три секунды за окном снова пахло римским летом.

Тррррр-р-р-р!

Эбонитовый телефон на краю стола дернулся всем корпусом. Звонок резал воздух ржавой, механической резкостью, и малиновка за окном на середине трели заткнулась, как будто ее выключили.

Директор не пошевелился.

Тррррр-р-р-р!

Он подтянул к себе калькулятор, нажал три кнопки, посмотрел на результат. Пальцы лежали на клавишах спокойно, ровно, без всякой спешки. Сотрудница у двери смотрела на телефон и не моргала уже секунд двадцать. Глаза у нее даже не слезились.

Тррррр-р-р-р!

Только теперь, выдержав паузу, он снял трубку. Медленно, как снимают крышку с кастрюли, в которой может оказаться что угодно.

— Аркадий Анатольевич, — произнес Директор. — Нет, нет, не надо здороваться, побережем ваши связки. Я вот сижу и думаю. У вас потрясающая наглость. Я бы даже сказал академическая. Звонить мне по городской линии после того, как вы скрутили мой четвертый ствол в узел.

Из мембраны трубки донеслось сухое, ломкое царапанье. Мел по школьной доске, на пределе нажима. Кусок визгнул, крошась, и за этим звуком, будто из глубины колодца, доносился монотонный гул десятков пустых аудиторий, шарканье сотен ног по линолеуму. И где-то на фоне им вторил очень далекий, влажный скрип корней, ворочающихся под фундаментом.

На черном эбоните вокруг трубки проступил тонкий белый налет. Пыльца. Сухая, меловая. Она оседала на лакированное дерево, на серебряную ложечку, на манжету.

Директор говорил, а пальцы свободной руки барабанили по столу, размеренно, в такт чему-то своему.