Душа в Рассрочку (СИ), стр. 24
— Нет. Стоп. Не надо мне вводную лекцию по неевклидовой топологии, я ее уже слышал в девяносто восьмом, и тогда она тоже не оправдывала гнутый металл. Мне плевать на угол искривления, Аркадий Анатольевич. Мне плевать, замкнулась ли у вас там лента Мёбиуса на четвертом или на пятом обороте. У меня солярка на нуле, поддон с молочкой висит в пластах породы, и там, между прочим, творожки со сроком до пятницы. Вот это я понимаю проблема, а не эта ваша квантовая гравитация… Аркадий Анатольевич… Аркадий Анатольевич! У меня ночной кассир сейчас затыкает дыры в бюджете собственными ребрами. Вы сорвали мне график поставок, Аркадий. Вы вообще представляете себе неустойку?
Трубка заскрежетала. Гул аудиторий усилился, в нем прорезались отдельные щелчки, как у счетчика Гейгера.
— Ах, вы очень сожалеете, — Директор откинулся в кресле, и спинка кожаного трона скрыла его целиком, оставив в кадре только руку с трубкой и уголок белого воротника. — Недоразумение, говорите. Побочный эффект.
Он замолчал.
Не отвечал долго. Взял чашку, отпил, поставил. Ложечка звякнула о фарфор. Дзинь. И еще раз, через паузу. Дзинь. Мембрана на том конце начала спешить, скрежет пошел скороговоркой, слова наползали друг на друга, мел крошился и крошился, белая пыль на столе легла уже заметным кругом.
Директор дал ему поговорить еще несколько секунд. Потом засмеялся.
Смех вышел сухой, короткий, шелестящий, как пачка новых купюр, которую пропускают через пальцы.
— Кому вы это продаете, Аркадий Анатольевич? Десятиклассникам на олимпиаде? Я вам не комиссия по этике, мне не нужны причины. Самооборона, говорите. Наглые соседки. Иглы в фундамент. Да ради всего святого, воткните им иглы обратно, я даже подержу лампу… Уже воткнули? Молодец, Аркадий Анатольевич, хватку не потеряли… Только вот когда вы размахивали своим циркулем, вы не рассчитали радиус. Задели мою трубу. Мою трубу, говорю! Да! И то, что вы там обороняли, для меня имеет ровно такое же значение, как ваши погрешности округления. Ущерб должен быть возмещен. В полном объеме. С процентами за простой.
Царапанье в трубке стало вкрадчивым. Мел пошел мягче, почти шепотом, и гул аудиторий приглушился, словно кто-то закрыл двери.
Сотрудница у двери сделала пометку в папке. Ручка не издала ни звука.
Директор слушал. Ложечка, которой он собирался помешать кофе, застыла над чашкой. Секунда, вторая, третья…
— Вы это сейчас серьезно? — голос упал на октаву. Стал тихим, ровным, и от этой ровности в кабинете сделалось заметно холоднее. — Повторите, я не ослышался? Списать долги моим сотрудникам? Пригнать мне на разгрузку десяток ваших… как вы их называете, «функционеров без лица». И отдать долю страха из четыреста второй аудитории. Все верно?
Трубка коротко скрипнула.
— Вы свернули мне несущую метрику. Поставили Узел на грань консервации. Мой Терминал рискует ночью работать от розетки, как тостер, и вы предлагаете мне… это.
Пальцы легли на край дубового стола. Сжали. Лак под ногтями тихонько скрипнул.
— Вы меня с завхозом техникума не перепутали, Аркадий Анатольевич? Я вам не первокурсник, чтобы принимать зачет борзыми щенками. И у меня нет долгов, которые вы можете списать, потому что я, в отличие от вашей паствы, читаю договоры перед подписанием.
Скрежет попытался что-то вставить. Директор не дал.
— Слушайте внимательно, я скажу один раз. Еще одно предложение такого уровня, и я открываю вентиляционный ствол под Литейным корпусом и пускаю по нему цистерну. Сами знаете чего. Из Нижнего ящика. Концентрат, не разбавленный, тот самый. Посмотрим, как ваши корни это переварят. Может, зацветут. Может, наоборот. Мне, если честно, будет любопытно посмотреть на результат, я давно не видел ничего нового в этом районе.
В трубке стало тихо.
Совсем. Даже гул аудиторий пропал, даже шарканье ног. Только очень далеко, на самой границе слышимости, кто-то с силой ломал мел. Не по доске, а просто в кулаке. Раз, другой, третий. Треск сухой, злой, и белая пыльца на столе вдруг легла гуще, будто ее сыпанули горстью.
Директор ждал. Ложечка вернулась в чашку и снова принялась размешивать давно размешанный кофе. Кругами. Ровно. Дзинь о стенку. И еще круг.
Потом трубка заговорила.
Скрежет переменился. Ушла лекторская интонация, ушла вкрадчивость. Мел пошел по доске медленно, с нажимом, каждый штрих отдельно, как чертят формулу, которую нельзя стереть. За ним снова поднялся гул, но другой, низкий, глубинный, и корни под фундаментом заскрипели громко, отчетливо, почти рядом.
Директор слушал.
Пальцы на калькуляторе замерли на середине движения и так и остались лежать на кнопках. Ложечка медленно опустилась на блюдце. Совсем беззвучно. Спина, до этого утопленная в кресле, выпрямилась, и плечи под белой рубашкой развернулись, как у человека, который долго нес что-то тяжелое и наконец поставил на землю.
Лица Директора не было видно. Но пар над чашкой эспрессо вдруг качнулся вбок, коротко, как от беззвучного выдоха, и еще раз, будто кто-то усмехнулся ему в самый край.
Директор поднял свободную руку и, не оборачиваясь, сделал короткий жест в сторону двери. Ладонью вниз, два пальца к выходу.
Сотрудница закрыла папку. Развернулась и вышла, и дверь за ней закрылась без щелчка. Тень на паркете задержалась на полсекунды дольше, чем ее хозяйка, потом уползла следом под порог.
В кабинете стало пусто. Только гул из трубки, только платаны за окном, только белая меловая пыль на морёном дубе, которую он задумчиво тронул кончиком пальца и растер.
Он молчал долго.
Дольше, чем нужно для приличия. Дольше, чем комфортно человеку, ожидающему ответа. Тишина в кабинете тянулась, сладкая, густая, и трубка не смела ее нарушить. Даже корни притихли.
— Вот как, — наконец сказал Директор. Вкрадчиво, бархатно, почти мурлыча, и это мурлыканье звучало опаснее любого крика. — А вот с этого, Аркадий Анатольевич, и надо было начинать. Зачем было ломать комедию про случайные погрешности, про недоразумения? Мы же не студенты, а взрослые люди. Ну, один из нас, как минимум.
Скрежет попытался что-то возразить.
— Нет-нет, я не издеваюсь. Я оцениваю. Это не одно и то же, хотя со стороны, признаю, похоже.
Он подтянул к себе ноутбук, открыл новый файл. Пальцы застучали по клавишам, быстро, деловито.
— Значит, так. Я сейчас не говорю «да». Я говорю, что готов обсуждать условия. Это разные слова, и вы как математик должны ценить разницу в определениях. Условия следующие. Первое: поддон с молочкой должен стоять на моем складе до семнадцати ноль-ноль сегодня, каким путем вы его туда доставите, меня не волнует, можете хоть лично нести на руках. Второе: четвертый ствол приводится в состояние, годное для эксплуатации, а не для защиты диссертации по топологии. Третье…
Он сделал паузу.
— Третье мы обсудим, когда вы выполните первые два. И вот еще что. Про то, что вы мне только что рассказали. Я услышал и запомнил. Мой стажер об этом не узнает. Пока не узнает. Вы понимаете, что я имею в виду под словом «пока», Аркадий Анатольевич?
Мел царапнул один раз. Коротко.
— Вот и славно. Повторите еще раз. Не потому что я не расслышал. Просто хочу услышать, как вы это скажете во второй раз. Во второй раз люди обычно говорят точнее.
Трубка заговорила.
Мел пошел по доске медленно, с нажимом, каждый штрих отдельно, как чертят граничное условие, которое нельзя стереть. За ним поднимался гул пустых аудиторий, и в этом гуле корни под Литейным корпусом скрипели отчетливо, близко, почти под самым столом. Пыль на эбоните густела. Она ложилась на серебряную ложечку, на манжету рубашки, на клавиши калькулятора, и Директор ее не смахивал.
Он слушал, и ничего в его позе не менялось. Плечи ровные. Рука с трубкой расслаблена. Голос, когда он наконец прозвучал, вышел ленивым, чуть скучающим, таким голосом переспрашивают цену на рынке, уже решив не покупать.
— И это все?
Мел взвизгнул.
— Нет, я просто уточняю объем. Понимаете, когда мне называют цену, я привык делить ее на три и умножать на поправку к болтовне. У вас поправка большая, вы лектор.