Душа в Рассрочку (СИ), стр. 22
— Фина, — сказал я. Она повернула голову с задержкой. — Швабру в угол. Всё чисто. Ты наша красотка.
Она посмотрела на пол, будто проверяя, не обманываю ли я. Потом поставила швабру в угол, ровно, тряпкой вверх. И осталась стоять рядом с ней, потому что дальнейших инструкций не было.
— Денчик, — пробулькал Толик, — у вас вид как у моих корешей после третьего дня. Только те хоть весёлые были.
— Спасибо, поддержал.
— Я к тому, что ложитесь вы. Я подежурю. Мне спать не надо, у меня организма нет.
Мысль, что за магазином будет присматривать голова в банке, повёрнутая лицом к стене, была ровно того уровня абсурда, на котором я уже мог её принять. Лера подняла лицо из ладоней.
— Давайте просто посидим пять… пятнадцать минут, — сказала она. Голос был ровный, но тише обычного, без бархата. — У меня голова раскалывается. Реально, как будто там Профессор мелом пишет.
— Строительный в семь.
— Сейчас шесть двадцать восемь. Пять… надцать минут это… это не много, — язык у нее слегка заплетался. — До семи ещё останется полчаса на всё.
— Посидим тут.
— Тут табуретки и свет в глаза. Денис, у тебя за дверью матрас за двенадцать тысяч, ты сам хвастался.
— Уверена?
— Мы не будем на нём спать. Просто посидим.
Я знал, что это так не работает, и она знала, и мы оба сделали вид, что не знаем.
Подсобка встретила теплом. «Козёл» трещал в углу и жрал электричество, теперь городское. Пахло свежим бельём и Котей, который был уже тут как тут, самый первый. Когда мы вошли, поднял голову, оценил состав делегации и снова лёг в свой уголок.
Я сел на край матраса. Матрас принял, как принимает вода, если в неё лечь на спину. Ортопедический, с памятью формы. Терминал врал, наверное, но задница поверила сразу.
Лера опустилась на пол, прямо на бетон с половиком, спиной ко мне, и прислонилась лопатками к моему колену. Тяжело, всем весом, я почувствовал сквозь джинсы, как она выдохнула.
— Только пять… минут, — повторила она в пространство. Кажется, она уже наполовину ушла куда-то в первую фазу сна. — Скажешь, когда.
— Скажу.
Фина зашла последней и остановилась в дверях, глядя на нас. Ей никто не показал, куда встать, и она, как всегда, зависла. Потом решила сама. Прошла вдоль матраса к дальнему краю, к стене, и легла. Просто легла, свернулась калачиком, колени к груди, и уткнулась носом в самый угол, между матрасом и стеной, как будто там был угол безопаснее, чем все остальные. Кроссовки она не сняла. Шишки под волосами блестели чёрным в свете «козла».
— Денис, — сказала Лера снизу, — у неё понятия личного пространства вообще нет, да?
— Не. Она раздевалась при клиентах.
— Ужась…
Я хотел ещё что-то ответить и про клиентов, и про наушники, и про Зину. Подумал, что надо завести будильник, чтобы успеть в строительный к открытию, потом на заправку, потом обратно до восьми. Телефон лежал в кармане жилетки, надо было только достать.
Я потянулся за ним рукой и рука не дошла. Или дошла. Не помню, какая мысль была последней, вот эта про строительный, или уже другая, что у Леры волосы пахнут полынью и что колену тепло…
Дальше не было ничего.
Снилось, что я стою за кассой.
Всё как обычно, рольставни опущены, гул холодильников. Только очередь была ого-го. Очередь снаружи стояла до самой промзоны, я видел её через дырки в железе, и все покупатели в ней были высотой с девятиэтажку. Сутулые тени с рогами, покачиваясь, ждали, и каждая держала в руках медведя размером с меня, и каждая совала в лоток по одной раскалённой копейке.
— Гематоген с орехами, молодой человек, — говорила первая тень голосом лаборантки из шахты. — И щеколду продайте, будьте добры. У нас скоро лекция.
Я отвечал, что щеколда не продаётся, у неё нет штрих-кода, и тыкал сканером в пустоту. Сканер пищал. Терминал печатал чек, и чек выходил не бумажный, а меловой, белая лента, которая рассыпалась в пальцах.
За спиной кашлянули.
Я обернулся и увидел свою тень. Вместо того, чтобы честно лежать на полу, она стояла за мной, за прилавком, в моей жилетке, только бейджик был чистый, без надписи. И она кашляла в кулак, по-настоящему, с звуком. Потом взяла у меня из рук сканер и стала обслуживать очередь сама. Быстро, заметно лучше меня, и Клиенты снаружи кивали ей как старой знакомой.
А я сам стал плоским, как Тень, и лежал на полу, повторяя все движения своей Тени…
Потом Директор позвонил из терминала, прямо из монитора. Экран говорил его голосом, бодрым, с неизменным глотком кофе: Кротов, не спи. Кротов, у тебя недостача. Кротов, у тебя в зале посторонний.
И я смотрел на зал и видел, что посторонний это я…
Я открыл глаза, потому что в них бил свет. Прям через слуховое окошко под потолком, узкое, с решёткой, через него было видно кусок серого неба и провод.
Раньше этого окошка, кстати, не было. А теперь оно внезапно появилось. В целом, норм тема для Магазина, отращивать то, чего у него раньше не было. Удивляться нечему.
Я поэтому сперва подумал, что это продолжение сна. Можно расслабиться и ничего не делать, тупо впитывать шизу, бурлящую в уставшем мозге.
Из окошка лился белый холодный московский свет, который бывает только в ноябре–декабре в восемь утра, когда солнце вроде есть, а вроде и нет.
Часы были у меня на запястье, но запястье было где-то далеко, и я повернул голову, чтобы увидеть.
Семь двадцать одна.
Мозг сделал то, что делает всегда, посчитал. Строительный открылся двадцать одну минуту назад. До Зины тридцать девять. До заправки пятнадцать минут пешком в одну сторону с двумя канистрами, назад с полными двадцать, если не бегом.
Скока задач, ё-моё… Наушники. Бензин. Стеллаж с крупами, который Директор велел протереть, и я даже не помнил, что там протирать.
Попробовал сесть.
Не получилось…
И тут я проснулся окончательно. И осознал в полной мере, во ЧТО вляпался.
Справа лежала Фина. Она переползла во сне из своего угла, преодолела полтора метра матраса и теперь лежала на боку лицом ко мне. С лицом абсолютно детским, губы приоткрыты, ресницы светлые, и одна её рука лежала у меня поперёк груди. Ледяная. Через худи я чувствовал холод, как от бутылки из холодильника, которую положили на живот. Пахла рука «Шаумой», она вчера вымыла голову в раковине и ходила довольная.
Я попробовал приподнять эту руку. Аккуратно, двумя пальцами, за запястье.
Рука не сдвинулась. Вообще. Как если бы я попытался поднять с себя рельс. Мышцы под ледяной кожей не напряглись, Фина не проснулась, не дёрнулась, просто рука лежала, где лежала, и весила при этом, по ощущениям, килограмм тридцать, и никуда не собиралась.
Я вспомнил стальную дверь на склад и клешню краба. И подумал очень медленно и очень трезво, что если сейчас рвануться, есть два варианта: либо она проснётся с тем выражением лица, как при слове «капуста», либо я просто узнаю, как хрустят рёбра, когда на них пресс.
Слева было тепло, и это тепло дышало мне в шею.
Лера. Как она попала с пола на матрас, через мою ногу, мимо колена, мозг стёр начисто, вместе с будильником. Она лежала, уткнувшись лицом мне под челюсть, и сопела. Тихо, ровно, с присвистом на вдохе, как сопят дети с насморком. Тёмные пряди с седыми лежали у меня на щеке, лезли в рот, пахли полынью и мокрым асфальтом. И ещё чем-то, чем пахнет человек, когда просто спит. Одна нога в гриндерсе, в тяжёлом, с подошвой в три пальца, была закинута мне через бедро, и я чувствовал каждый её грамм.
Пальцы правой руки держали ткань моего худи на боку, сжимали, не сильно, но не отпускали, и когда я шевельнулся, сжали крепче.
И кулон. Обсидиан вдавился мне в плечо через два слоя ткани, острый, овальный, и он был тёплый. Не как нагретый от тела камень. Тёплый живой, с пульсом, чуть-чуть, будто там под чёрным стеклом было что-то и оно дышало вместе с ней. Скорей всего реагировал на Правило, вшитое в Фину.