Душа в Рассрочку (СИ), стр. 21

— Ты видел, — сказала Лера. Не спросила.

— Видел. Больше двух секунд не смотрел.

— Смотрел. Я считала.

Я не стал спорить. Часы показывали пять сорок.

Без одной минуты шесть я стоял на складе перед сеткой.

Лера стояла у двери, за спиной, с выключенным фонарём. Косые коробки так и висели на своих десяти градусах, никто их не трогал. Белый полукруг пыли у сетки за ночь стал шире. Внизу, в шахте, было темно и тихо, тросы висели свободно, не струнами натянутыми, просто висели. И пыль на смазке лежала слоем, не двигаясь.

На лекцию больше никто не просился, и это обнадеживало.

Ну ждем-с… Обычно уже слышно, как внизу что-то стукает, как гидравлика набирает давление, и в пятьдесят девять пятьдесят пять пол начинает дрожать, это чувствуется через подошвы, крупная дрожь, как от трамвая под окном. Потом три гудка, ФА-ФА-ФА, по ушам. И лязг цепей, от которого в первую неделю хотелось спрятаться под раскладушку, а потом я привык.

Пятьдесят девять пятьдесят пять. Пол не дрожал.

Ноль-ноль ноль-ноль. Секундная стрелка перевалила через двенадцать. Я почему-то задержал дыхание, как будто это могло помочь.

Ноль-ноль пятнадцать.

Ничего. Я стоял и слушал так, что слышал собственный пульс в ушах, медленный, пугающе медленный после кваса. Из шахты не пахло мокрым картоном. Обычно к шести уже пахнет, товар едет снизу и толкает перед собой воздух с запахом свежей упаковки, молочки, хлеба в плёнке. Сейчас оттуда тянуло сухим холодом, известью, и один раз что-то осыпалось. Мелко, шурша, как штукатурка сыплется в пустой комнате.

Ноль одна ноль-ноль.

— Денис, — сказала Лера.

— Погодь…

Я ждал до шести ноль три, хотя знал итог с пятьдесят девятой минуты. Логистика не опаздывает на три минуты. Она либо приезжает по графику, либо не приезжает вообще. График у меня в голове засел, как расписание пар или время закрытия рольставней, и когда что-то пошло не по плану, это ощущалось как боль. Не метафора, у меня реально заныло в затылке, там, где обычно ноет, когда весь день таскаешь ящики и вечером ложишься.

— Нет поддона, — сказал я в шахту. Она не ответила.

Тогда же, ровно тогда, за стеной в подсобке номер два закашлял «Урал».

Я его чихание изучил так же, как гудки. Чугунный, ровный стук поршней, тук-тук-тук, к нему привыкаешь и не слышишь. Сейчас он сбился. Тук, тук, пауза, тук-тук-тук быстро и захлёбываясь, снова пауза длиннее.

Я выскочил в коридор, Лера за мной. В щитовой стояла жара, стрелка на бензобаке лежала так глубоко в красном, что почти упёрлась в ограничитель. Генератор трясло. Над головой в коридоре УФ-лампы моргнули, раз, второй, погасли на секунду, и я успел увидеть, каким становится коридор без фиолетового, обычным, серым, беззащитным.

Потом где-то в щитке сухо щёлкнули автоматы. Один, другой, третий, как костяшки на счётах. Лампы вспыхнули ровным светом.

Городская сеть подхватила магазин, как всегда подхватывает к утру, когда Изнанка отступает и ток снова становится обыкновенным московским током.

«Урал» кашлянул последний раз и заглох. Стало тихо, только счётчик-пробка на щитке крутился медленно, в правильную сторону.

Я стоял и смотрел на стрелку в красном.

— Это в шесть утра, — сказал я. — А в двадцать три ноль-ноль город отключится, и ему опять надо будет крутиться. На чём?

— Ты говорил, канистра.

— Полдня. Если ночь тихая. Без медведей, подражателей и Сергуньки в мешке.

Я вытащил телефон. Рабочий чат, Директор_24, ты там где, зараза такая эффективно-продуктивная? Ага, зелёная точка. Онлайн.

Я набрал быстро, не думая про запятые:

«Шеф, 06:05. Подъёмник пустой. Гудков нет. Соляры для Урала пара канистр, витрина молочки пустая, хлеба нет. Что сказать Зине?»

Отправил и стал ждать голосового. Директор всегда отвечал голосовым. Минуты на две, с глотками кофе, с этой своей интонацией завуча на педсовете. Про пьяных кладовщиков, про то, что я из деревни и не понимаю столичную логистику, про KPI брякнет обязательно. Я эти голосовые ненавидел, но слушал по два раза на день.

Статус сменился на «печатает…».

Печатает. Я такого не видел ни разу. Лера заглянула в экран через плечо, я не отодвинулся.

Сообщение пришло текстом. Короткое, рваное, без точек в половине мест, как будто набирали одной рукой, а второй держали что-то тяжёлое:

«Занят. На 4-м стволе пересчёт рельсы выгнуло в ленту Мё. До вечера полная автономка. Торговый зал не консервировать, кассу не глушить. Любые инструкции не раньше 17:00. Не спамь»

Я прочитал. А потом перечитал. Слово «автономка» стояло без кавычек и без объяснений, и слово «выгнуло» тоже, и они вместе давали картинку, которую я не хотел видеть: рельсы, по которым ходит поддон, скручены восьмёркой, и где-то там между ними стоит Директор, и ему не до меня.

Он не сказал ни одного лишнего слова. Ни про Зину, ни про молочку. Он не соврал. Вот что было хуже всего, я вдруг понял, что за всё время привык к тому, что он врёт красиво и длинно, и это враньё было как крыша. Дырявая, но крыша. Сейчас он ответил правду в четыре строки, и крыши не стало.

— Он не издевается, — сказала Лера тихо. Она поняла то же самое, я по голосу услышал.

— Не издевается. Ему некогда.

— Интересно, а лента Мё, это лента Мёбиуса?

— Я не уверен, что эффективные менеджеры про нее слышали. Она же не имеет отношения к KPI.

Я убрал телефон. В коридоре гудел щиток на городском токе. В зале Фина закрыла шкаф с сигаретами, все пачки лежали по цвету, от белого к чёрному. Толик что-то бормотал в стенку. Котя встал, потянулся и пошёл к своей миске, потому что у него было шесть утра и в шесть утра ему положено.

Отличная команда: я, Лера, немая девушка с рогами под волосами, банка с головой и кот. И бензина на полдня. И до пяти вечера никто не возьмёт трубку.

— Строительный в семь открывается, — сказала Лера. — Заправка круглосуточная.

— Знаю.

— Я поеду с тобой. Ты не спал.

— Ты тоже не спала.

— Я умею не спать. У меня практика с шести лет.

Я посмотрел на часы. Шесть ноль девять. До тёти Зины два часа, до строительного пятьдесят минут, до вечера, когда город отдаст ток обратно Изнанке, целая жизнь.

— Ладно, — сказал я и пошёл искать вторую канистру.

Вторую канистру я нашёл за генератором, там, где ей и положено было стоять. Только она была не полная, а на две трети. Кто-то, то есть я, доливал из неё неделю назад и забыл.

Я поставил её рядом с первой, посмотрел на обе и посчитал в уме литры, часы и киловатты. Получилось до трёх ночи, если ничего не жечь лишнего. Если жечь, до двух.

Пока считал, в затылке ныло всё сильнее, и я вдруг заметил, что стою, привалившись плечом к косяку щитовой, и не помню, когда привалился.

Тело догнало. Так бывает после разгрузки фуры: пока таскаешь, ничего не чувствуешь, а потом садишься на бортик и не можешь встать. Всё сразу вырубается, спина, колени, руки до плеч. Только сейчас вместо фуры была ночь.

Краб в этой ночи не участвовал, слава богу, краб остался в далеком прошлом, но ощущение было, что я и его сегодня разгружал.

В зале Лера сидела на табуретке у кассы, локти на прилавке, лицо спрятала в ладонях. Не спала. Просто сидела так, и кольцо на большом пальце не крутила. Это я отметил как плохой признак, у неё пальцы всегда что-то делают.

Фина стояла со шваброй посреди зала. Пол под ней был чистый, идеальный, сиял, мел был с позором изгнан.

Фина гордо держала швабру и чуть покачивалась, вперёд-назад, как метроном, который забыли остановить. Босса-нову мурлыкала, но медленнее, чем обычно, с провалами между тактами. Толстовка сползла с одного плеча. Я такой её не видел ещё ни разу, она у нас не уставала. Эта супергероиня из Марвел мыла пол под холодильником, держа холодильник второй рукой, и не потела. А сейчас глаза у неё были как у человека, который два часа стоит в очереди в паспортном столе.