Душа в Рассрочку (СИ), стр. 20
— Тогда УФ над окном на минималках. Терминал на батарее часа три протянет, он старый, у него аккумулятор от чего-то военного. Потом всё.
Я не стал договаривать, что будет потом. Лера встала, отряхнула кожанку от белой пыли, которая успела налипнуть на рукав, и посмотрела на свои пальцы. Пыль не стиралась, только размазывалась.
— Это Профессор, — сказала она. — Мел, черта… Только я не понимаю зачем.
— Зачем что?
— Зачем ему Магазин. Он же нейтральный. Ваша касса ни за Вавилон, ни за него, она за выручку. С ней вообще лучше не ссориться, она обиду не забывает, ты сам сегодня видел, как она тебе твою сообразительность припомнила. Он сейчас с Сёстрами сцепился насмерть, у него подвал в формулах, ему зачем ещё один враг под боком? Не сходится.
Я подумал про толчок в полночь. Про тишину, которая упала перед этим и легла на район, как одеяло. Про Сергуньку с мелом на подошвах, который говорил, что Профессор стирает Сёстрам… кадастр.
— А может, он и не собирался, — сказал я. — По Магазину. Может, он бил по Сёстрам, по их особняку, по их каналу, а мы просто стоим рядом с этой веткой. Коллектор общий, шахта общая, чертил он одну линию, а она через наш ствол прошла. Побочка. В боевых действиях так постоянно, кидаешь чем-то тяжёлым в противника, а прилетает по гражданским, которые просто мимо шли.
Лера смотрела на меня секунду. Потом уголок губ у неё дёрнулся, но это не было улыбкой.
— А иногда по гражданским прилетает специально. А военные потом говорят: ой, мы случайно, извините, сквозняк.
— Тоже бывает, — признал я.
Мы помолчали. За дверью склада было тихо, никто больше не стучал. Хлоп, хлоп, хлоп из зала не сбивалось с ритма.
— Утром узнаем больше, — сказал я и поднялся, перехватив коробку. — В шесть либо лязгнет, либо нет. Если не лязгнет, буду думать, где взять соляру в Чернопрудово в семь утра в понедельник. А лучше трясти Директора.
— На заправке за трамвайными путями можно спросить. Рядом со строительным.
— Значит, поедем сразу за двумя вещами.
Мне на живот из коробки тёк рассол. Гематоген внутри, судя по всему, пропитался маринадом насквозь, и я уже думал, съест ли медведь солёный гематоген? Или это пункт из тех, за которые терминал вычитает.
Как я и предположил, гематоген из коробки оказался солёный. Весь, до последней плитки. Рассол прошёл через картон, через фольгу, через бумажку с медведем на этикетке. И когда я разломил первую, она пахла укропом.
Мишке было всё равно. Пуговка раскрыла шов у него на морде двумя пальчиками, как раскрывают кошелёк. Внутри блеснули ровные жёлтые зубы. Я отвернулся, потому что ну его нафиг.
Хрустнуло. Хлюпнуло. Шов сомкнулся сам, нитки подтянулись, будто с той стороны кто-то дёрнул за концы.
— Он даже любит с солью, — сказала Пуговка. — Как огурчики. Мама раньше огурчики давала, а потом сказала, что от них он просыпается.
— Это потому что огурцы хрустят, — предположил я. Она кивнула, как будто это была нормальная логика, и может быть, так оно и было.
Мы сидели так ещё час с лишком. Пуговка хлопала, Мишка дышал, Фина закончила пол и стала перекладывать сигареты в шкафу по цвету. Я не просил, но ей просто нужно было что-то делать руками.
Лера дремала на табуретке у кассы, не по-настоящему, вполглаза, кулон торчал из-под водолазки, и она периодически трогала его, проверяла, тёплый или нет. Толик в банке рассказывал стенке про какого-то Витька, который ему остался должен двести рублей с две тысячи девятнадцатого. Ночь кончалась так, как обычно кончается, устало и никак.
Потом в дырках рольставней посерело.
Красный туман снаружи стал сначала розовым, потом грязно-серым, как вода после стирки, и Пуговка перестала хлопать. Не сразу. Сначала замедлилась, потом положила ладошку Мишке на спину, да так и замерла.
— Нам пора, — сказала она и встала. Котя у её ног открыл один глаз, посмотрел и закрыл обратно.
У меня в кармане жилетки лежал ещё один батончик гематогена, чистый, единственный, кто чудом не попал под рассол. Жаба-Бухгалтер внутри меня открыл рот, чтобы сказать, что гематоген с орехами стоит на изнаночном каталоге как хороший коньяк на обычном.
Я его не дослушал. Вытащил плитку и протянул.
— Это в дорогу. За счёт заведения.
Ну то есть за мой счет, но не важно.
Пуговка взяла её обеими руками. Жаб внутри заскулил тихо, потому что медведь рядом.
Терминал за моей спиной издал долгий скрипучий стон, как будто внутри у него шестерёнки, и одна из них поймала камень. Лера подняла голову с табуретки. Экран замигал, лента полезла из принтера рывками, с задержками, по букве.
[ЗАРЕГИСТРИРОВАНО ДЕЙСТВИЕ: БЕСКОРЫСТНАЯ ПЕРЕДАЧА СЛАДОСТЕЙ ГОСТЮ КАТЕГОРИИ RED]
[ШТРАФ 2 500 ₽ АННУЛИРОВАН]
[СТАТУС: «ОДНО ДОБРОЕ ДЕЛО». ЗАКРЫТО]
Я смотрел на ленту и не понимал, радоваться или нет. Две с половиной тысячи вернулись. Отдал я плитку за девятьсот. Математика сходилась в мою пользу, но что-то в этом было неправильное, как будто меня похвалили за то, что я не хотел делать хорошо, а сделал случайно.
[ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: КАССИР, НЕ ПРИВЫКАЙТЕ. АЛЬТРУИЗМ ВЕДЁТ К БАНКРОТСТВУ ИЛИ В РАСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ]
— Ну хоть варианты дали, — сказала Лера сипло, спросонья. — Обычно у них один.
Пуговка тем временем развернула плитку. Потом остановилась, подумала и завернула обратно, спрятала в кармашек на груди, туда, где раньше лежали монеты. Кармашек оттопырился. И она шагнула ко мне и обхватила меня за ногу.
Просто так. Как дети обхватывают ногу отца в очереди в поликлинике, лбом в бедро, руками вокруг колена. Пуговицы упёрлись мне в джинсы, я почувствовал сквозь ткань, что они тёплые. От волос пахло утюгом и подгоревшим вареньем. Мишка висел у неё на одной руке, головой вниз, и не шевелился, спал. Она не гладила его. Первый раз за ночь не гладила, и он всё равно спал.
— Спасибо, дядя кассир, — сказала она мне в колено. — Вы светлый. Я так и знала, что вы не бука.
Я положил ей руку на затылок и… и не знал, что делать дальше. Она выглядела в этот момент просто как самая обычная девочка… девочка в гриме и в костюме на Хеллоуин.
Погладил. Волосы спутанные, сухие, как пакля.
— Ты приходи. Гематоген я закажу, с орехами, как ты любишь.
— Он любит, — поправила она. — Я только половинку.
Отпустила. Пошла к двери сама, я только отодвинул засовы, открыл ровно настолько, чтобы прошла девочка с медведем. Туман снаружи стоял стеной, серый, промзона за ним угадывалась силуэтом трубы. Пуговка шагнула на порог и обернулась.
Обе пуговицы повернулись ко мне со скрипом ниток.
Она запела. Тоненько, на один мотив, как поют считалки:
— А когда в тумане проснётся зверь, он постучит в знакомую…
И оборвала. На полуслове, на подъёме, там, где мотив требовал спуститься вниз и закрыться рифмой. Мой мозг сам полетел вперёд, туда, где должно было стоять слово, подставил одно, второе, третье, и все подходили по ритму, и все были про меня.
Пуговка улыбнулась. Стальная полоса блеснула во рту ровными бороздками.
— До свидания, дядя кассир. Вторую половинку спою, когда Мишка проголодается.
И ушла в туман. Три шага, и не стало ни платья в горошек, ни сандалика без ремешка, только серая туманная хмарь.
Я закрыл дверь. Задвинул засовы, верхний, средний, нижний, и постоял, держась за нижний, потому что в голове звенело недопетое. Дверь, окошко, сетка, что там она хотела?
Я стоял и решал, буду ли додумывать, и как-то понял, что не буду. Не потому что страшно. Потому что она специально не допела, и додумать значило доделать за неё работу, а я и так сегодня переработал.
На пороге, за дверью, таял запах жжёного сахара. Сквозь дырки рольставней я видел, как на полотне тумана движется тень. Огромная, сутулая, руки до земли, рога ветвятся вверх и в стороны и покачиваются, как водоросли в течении. Тень отходила от ларька медленно, не поворачиваясь, и таяла, и на её месте проступала труба котельной, и потом только труба и осталась.