Другая жизнь Ромы Гончарова 5 (СИ), стр. 53

— Ты вторую половину песни мне пел, — сказала Нина. — Я видела. Жанна мне в спину уже успела сказать, что это было неприлично красиво.

— А ты что думаешь?

— Мне понравилось, как ты на нас смотрел, — ответила она. — На дискотеке ты весь зал заводил, а сейчас будто только для нас пел.

— Я для тебя пел. Такое чувство, будто знаю тебя всю жизнь.

— Какую жизнь? — со смехом переспросила она. — Говоришь как столетний старик. Тебе восемнадцать только сегодня исполнилось.

— А я и есть столетний.

Нина засмеялась и уткнулась лбом мне в плечо, а я подумал, что иногда правду можно сказать вслух, и никто не поверит. Это даже удобно.

Рядом танцевали друзья: Кан вел Кристину мимо нас, и она то и дело наступала ему на ноги. Дамир пригласил Тамилю, а у соседнего стола дважды мигнула вспышка Ольхова.

Я улыбнулся и притянул Нину поближе. За остальных можно было не беспокоиться: все нашли себе занятие.

— О чем думаешь? — спросила Нина.

— О том, что сегодня все получилось. Все, что хотел.

— Совсем все? — лукаво спросила она.

— Все, кроме одного. Ты уезжаешь.

— Я бы осталась, — с сожалением сказала Нина. — Но завтра к восьми на корт. Если не высплюсь, тренер меня прибьет, турнир уже на носу.

— Знаю, потому и не уговариваю. Просто жалко отпускать. — И заправил ей за ухо выбившуюся прядку волос — сегодня, в этом неясном свете, раскрасневшаяся и взволнованная, она была необычайно хороша.

Когда медляк закончился, Марк поставил что-то быстрое, а мы еще стояли с Ниной, не расцепляясь. Потом она посмотрела на часы и вздохнула:

— Все, пора. Я машину на без двадцати девять заказала, чтобы пораньше дома быть.

— Пойдем, я тебя провожу, — сжал я ее теплые пальцы.

Мы поднялись на площадку за ее сумкой, и Нина кивнула на пакет с моими подарками:

— Шарф не забудь. Не хочу, чтобы он тут остался.

— Не забуду, — пообещал я. — Я его завтра утром надеть обещал, помнишь?

— Помню. Жду отчета, — рассмеялась Нина.

Кан, уже вернувшийся с танцпола, встал нам навстречу, а следом за ним и Славка.

— До гардероба проводим, — сказал Кантемир. — А то уедешь, и когда мы теперь увидимся?

— После турнира и увидимся, — улыбнулась Нина. — Приду к вам в общежитие и все про него расскажу, готовьтесь.

Возражать против коллективного прощания она не стала, и через зал мы прошли вчетвером. В проходе музыка стала тише, а в тамбуре охранник Валера поднял голову от своей стойки и вежливо кивнул.

— Ваша машина, черная, у самого входа. Водитель уже заглядывал, спрашивал, чей заказ.

Нине подали пальто, и я помог ей одеться. Сам куртку брать не стал, прихватив с собой только телефон.

— Напиши, когда доедешь, — попросил я Нину.

— Напишу. — Она застегнула верхнюю пуговицу. — Только не сиди весь вечер с трубкой в руках, развлекайся.

Кан пожал ей руку, подумал и обнял на прощание.

— Дальше сам, — деликатно передал он мне эстафету. — Мы тут постоим, в тепле.

Надо бы как-нибудь попросить у Системы такое же чувство такта, как у князя, сам я, боюсь, так тонко улавливать момент не научусь.

Мы с Ниной неторопливо вышли на крыльцо, расставаться не хотелось, хотя без куртки сразу стало холодно. Прохожих на Арбате было мало. После зала с его шумом и светом на улице оказалось так тихо, что я услышал, как в машине работает мотор.

— Ну вот, — сказала Нина и повернулась ко мне. — Спасибо, Ром. За вечер. И за песню отдельно.

— Это тебе спасибо, за то что приехала, за шарф. И… — Я на секунду смутился, как пацан, ей-богу, и все же закончил: — За то, что ты есть.

— И тебе… — прошептала Нина едва слышно.

И я ее поцеловал. На холоде губы у нее были теплые, и отпускать ее совсем не хотелось, но водитель за стеклом демонстративно посмотрел на часы и постучал по ним пальцем.

— Все, пора, — сказала она, отступив на шаг, но не выпустив моей руки. — А ты возвращайся, ты без куртки, еще заболеешь перед своей олимпиадой.

— Пойду, как только ты уедешь.

Я открыл ей заднюю дверцу и подождал, пока она устроится и уберет полу пальто, чтобы не прищемить. Нина посмотрела на меня через стекло и подняла руку.

Машина тронулась, а я смотрел ей вслед, пока красные огни не повернули за угол в сторону Садового.

Потом повернулся к двери и увидел, что крыльцо занято. В самых дверях там стоял тот напыщенный самодовольный хлыщ, что насмехался над нами на входе. Как его там… Арсений. Он курил на крыльце, прислонившись плечом к косяку, в своем дорогом пальто нараспашку. Его подпевала Борис стоял на ступеньку ниже и тоже курил, пряча сигарету в кулаке.

Когда мы с Ниной выходили, их здесь не было. По всей вероятности, вышли следом, пока я прощался. За стеклом, у стойки, виднелся охранник Валера, а дальше, у окошка гардероба, фотограф Ольхов с аппаратом на груди о чем-то договаривался с новыми гостями, которые как раз сдавали пальто.

Я поднялся по ступенькам. Арсений не подвинулся и дорогу мне не уступил.

— Ну что, именинник, — сказал он, выпуская дым в мою сторону. — Песенку спел, девушку проводил, пыль в глаза пустил? Теперь можно и в сраную общагу возвращаться — назад в хлев, ха-ха-ха!

Глава 19

Серебряная карта

— Я же тебе уже по-дружески объяснял, студентик, не ваше это место, — брезгливо оттопырив губу, продолжил Арсений. — А ты уперся, администрацию позвал, теперь ходишь тут гоголем. Много о себе возомнил, пацан.

— Ваще… — неопределенно поддержал его Борис. И что-то мне это напомнило. Корф тоже все стремился собрать вокруг себя подпевал, чтобы внимали каждому его слову и поддерживали из-за спины, видимо, иначе мужества и уверенности не хватает, надо постоянно опираться на чьи-то плечи. И ведь сами не понимают, насколько жалко это выглядит.

— Дайте пройти, — сделав над собой усилие и сцепив зубы, спокойно сказал я. — Вы дверь загородили.

— А ты меня подвинь! — предложил Арсений, после чего затянулся, оставшись на месте. — Тут улица, Гончаров, так что где хочу, там и стою.

Морда у него так и лоснилась от самолюбования, а мне было просто тошно на него смотреть. И ведь самое паскудное, я понимал, что могу размазать эту спесивую ухмылочку по холеному лицу в одно касание, но делать этого было нельзя. Хватит уже влипать в неприятности, с такими типами, что бы ты ни сделал, виноватым останешься. На это он и рассчитывал. А вот я рассчитывал на публичность, и на то, что вечером на крыльце всегда полно народу, который не оставит нас один на один, давая ему шанс переврать и перекрутить все потом как вздумается.

К крыльцу как раз подходила какая-то пара — он в длинном пальто, она в шубке — и обоим пришлось обходить Бориса по краю ступеньки.

— Так, понятно, — хмыкнул я. Надо было покончить с этим сейчас и на свету, чтобы происходящее отлично просматривалось из вестибюля. Спустившись обратно на тротуар, я отошел туда, где под вывеской было достаточно светло и свободно, и предложил: — Хотите пообщаться, спускайтесь. Освободите людям проход.

Арсений бросил окурок под ноги и двинулся за мной. Борис, помедлив, спустился следом и встал у него за плечом. Стеклянная дверь хлопнула, на крыльцо вышли Кан со Славой, в проеме за их спинами почти сразу замаячил охранник Валера.

— Значит так, мужчины. Вижу, у нас с вами назрел неразрешимый конфликт из-за вашей личной ко мне неприязни. Причем администрация клуба наше недопонимание уже разрешила, но вас это, похоже, не устроило. Я вам пока по-хорошему предлагаю: забудьте обо мне, а я забуду о вас, не будем портить друг другу вечер.

Арсений побагровел и прорычал:

— Ты, щенок! Кому ты тут указываешь?

Шагнув навстречу, он левой рукой он сгреб ворот моей рубашки, намотал на кулак и рванул к себе так, что затрещала нитка у верхней пуговицы, а правой рукой начал замахиваться. Сделал он это так быстро, что я успел подумать только одно: мужик сам начал, первый, и при свидетелях.