Лучший травник СССР 3 (СИ), стр. 48

Кстати, на его машине я за рулём прокатился, и признаюсь, был разочарован. Да, разгоняется она явно быстрей Нивы и даже ВАЗа Мамина, но скорость не чувствуется. Впрочем, больше «сотки» я не поехал. Армандо сразу предупредил, что резина оставляет желать лучшего и не раз проходила ремонт. Такая информация, знаете ли, сдерживает порывы и желание погонять.

Последний день на Кубе вышел тягучим, как тростниковая патока.

Мы проснулись поздно, позавтракали на лоджии, глядя, как океан лениво накатывает на берег, а потом долго и неспеша собирали вещи. Таня складывала платья и ракушки, я перебирал сувениры, прикидывая, что взять с собой, а что оставить в Кармане до лучших времён. Жемчуг уже лежал в самом надёжном месте, в Пространственном Кармане, упакованный в мягкую ткань, и я старался не думать о том, сколько он стоит.

Под вечер мы вышли на Малекон. Ветер, как и в первый день, тянул с океана, тёплый, солёный, пахнущий водорослями и рыбой. Таня шла рядом, держа меня под руку, и молчала. Я тоже не спешил нарушать тишину — она была из тех, что дороже любых слов.

— Армандо звал попрощаться, — вспомнил я. — Сказал, что будет ждать у своего «Шевроле» возле кафе.

— Пойдём, — кивнула она. — Я ему колечко хочу отдать. То, с бирюзой. Пусть племяннице своей передаст, он про неё рассказывал.

Лоуренс и правда стоял у машины — как всегда, в своей светлой рубашке, с улыбкой до ушей. Завидев нас, он распахнул объятия и затараторил по-испански, мешая в кучу благодарности, пожелания и приглашения. Я понимал через слово, но в целом выходило, что мы теперь его русские друзья навеки.

— Приезжайте ещё, — сказал он уже по-русски, когда Таня вручила ему подарок. — Белый песок и мой «Шевроле» будут вас ждать. И рыба тоже.

— Рыба пусть подрастёт, — улыбнулся я. — А мы вернёмся.

Он обнял меня, хлопнул по плечу, а Таню поцеловал в щёку — по-кубински, шумно, но с достоинством. Потом залез в свой дредноут, дважды просигналил и уехал, оставив нас стоять у парапета.

Мы ещё немного побродили по набережной. Солнце садилось медленно, окрашивая дома в медовый свет. В окнах зажигались огни, откуда-то снова звучала гитара, и пахло жареной кукурузой.

— Саш, — Таня остановилась и посмотрела на воду, — А ведь я теперь другая.

— В каком смысле?

— Ну, не знаю… Спокойнее стала. Раньше я всего боялась: людей, города, чужих разговоров. На любого чужого человека ощетинивалась, как на опасность. А теперь иду по Гаване, и мне не страшно. Даже наоборот — интересно. Как будто я не просто сюда приехала, а вернулась. Туда, где мне можно быть собой.

Я обнял её и прижал к себе.

— Это Куба, — сказал я. — Она такое с людьми делает. Особенно с ведьмами.

— Думаешь? — она усмехнулась.

— Уверен. Тут иначе нельзя. Слишком много солнца, — придумал я причину.

Мы постояли ещё немного, глядя, как темнеет океан. Потом Таня вздохнула и сказала:

— Домой хочу. К Воланду. И к печке. И к нашим козам.

— Козы нынче под Леной, — напомнил я, — Думаю, она с ними справится.

— Значит, скоро будут со мной, — ответила она, и я понял, что спорить бесполезно.

Вечером, уже в отеле, мы сидели на лоджии и пили сок манго со льдом. Наш любимый. Внизу шумел город, а у нас было тихо. Я смотрел на Таню, на её лёгкий профиль на фоне тёмного неба, и думал, что за эти две недели она и правда изменилась. Не так, как я, — стала мягче, тоньше. Но всё же мне в ней нравится? Да. И это было замечательно.

— Знаешь, — сказал я, — А ведь мы сюда ещё вернёмся. Не через год, так через два. Но вернёмся. Обязательно.

— Знаю, — кивнула она. — Я же чувствую.

Мы чокнулись стаканами с соком, будто в них было шампанское, и долго сидели так, не разговаривая. Утром предстояло лететь домой, а пока что у нас была целая ночь — тёплая, кубинская, последняя. И она принадлежала только нам двоим.

Из Гаваны вылетали ранним рейсом, когда солнце только-только начинало подниматься над аэродромом. В самолёте было прохладно, и Таня сразу закуталась в тонкий платок, купленный на рынке, — тот самый, с синими и жёлтыми полосами. Она спала почти всю дорогу, изредка вздрагивая, будто во сне всё ещё шла по Малекону. Я не спал. Смотрел то в иллюминатор, то на неё и всё пытался понять, что изменилось во мне больше — сила или что-то ещё.

В Шереметьево нас встретил Дроздов. Он вернулся в Союз ещё вчера, причём спешил. Одет был в штатское, но держался так, будто вокруг по-прежнему охраняемый периметр.

— С возвращением, — сказал он, пожимая мне руку. — Долетели нормально?

— Как на облаке, — ответил я. — Только из тепла да в холод. Это, знаете ли, с непривычки бодрит. Сейчас пойдём в зимнее переодеваться. С собой у нас не так много.

— Ничего, скоро привыкнете. У нас тут, между прочим, уже весна намечается. Оттепель нагрянула.

Таня зябко поёжилась, и майор, заметив это, предложил подождать в зале, пока подгонят машину. Я не отказался. В зале пахло кофе и мокрыми плащами, и от этого Куба казалась ещё дальше.

— Вас просили заехать в кубинское посольство, — негромко сказал Дроздов, когда мы устроились в углу. — Там вам кое-что передадут. И ещё… — он помедлил, оглянувшись по сторонам, — Наверху довольны. Очень. Ваш визит к Кастро и его брату произвёл на них впечатление и вас хвалили.

— Я не для впечатления работал, — заметил я.

— Тем не менее. Если что-то нужно — говорите. Но не здесь.

Я кивнул. Говорить мне ничего не хотелось, но осадочек остался. Слишком уж быстро из обычного травника меня превращали в «ценного специалиста», а такое, как известно, до добра не доводит.

В посольство заехали на следующий день. Дроздов провёл меня через служебный вход, и уже через десять минут я держал в руках плотный конверт. Внутри — фотографии. С десяток. Те самые, с Фиделем и Раулем. На одной он сидел в кресле, я стоял рядом, оба серьёзные, как на партийном съезде. На другой — жали руки, и Кастро улыбался. Улыбка у него была хорошая, человеческая.

— Тут ещё с Раулем, — подсказал майор, заглядывая через плечо.

Я перебрал снимки. Действительно, несколько штук с обеда: Рауль что-то говорит, жестикулирует, Таня смеётся, я с бокалом сока. Семейная хроника, только вместо дачи — военная резиденция.

— Понравилось? — спросил Дроздов.

— Понравилось. Кстати, одна ваша, вы там на втором плане неплохо получились, — честно сказал я. — Сейчас даже не верится, что я там был.

— А придётся поверить, — он вдруг стал серьёзным. — Потому что есть разговор. Не здесь. Давайте выйдем.

Мы вышли во внутренний двор посольства, под голые ещё деревья. Дроздов закурил, хотя раньше я за ним этой привычки не замечал.

— Кубинцы вами заинтересовались всерьёз, — сказал он, выпуская дым в сторону. — Не только на уровне благодарности. Они хотят ваши снадобья. И не только для армии. У них есть планы по подготовке своих медиков. Неофициально, разумеется.

— Я в курсе. Рауль предлагал ученика.

— Знаю. Потому и говорю. Наверху это не осталось незамеченным. Кто-то считает, что вы слишком сблизились с чужими. Кто-то — что это, наоборот, укрепляет наши позиции. Но все сходятся в одном: теперь вы под особым наблюдением.

— Чьим? — я посмотрел ему прямо в глаза.

— Разных структур, — он не отвёл взгляд. — Не только нашей.

Я помолчал, переваривая.

— И что от меня требуется?

— Ничего. Просто будьте осторожны. Не давайте поводов. И если вдруг кто-то посторонний начнёт интересоваться вашими поездками, разговорами, встречами — сразу сообщайте мне. Любой ценой.

— Любой? — усмехнулся я.

— Почти, — он впервые улыбнулся за весь разговор. — Всё-таки вы нам дороги. Как специалист.

— И только?

— И как человек, — добавил он тише. — Но это уже не для протокола.

Мы постояли ещё немного. Сигарета догорела, и Дроздов выбросил окурок в урну.

— Фотографии оставьте себе, — сказал он. — Только не показывайте никому без нужды. Особенно те, где вы с Раулем. Сами понимаете.