Лучший травник СССР 3 (СИ), стр. 41

— А кто платит? — уточнил я.

— Сами пациенты. Для них это недорого. Вы не представляете, сколько здесь стоит нормальный врач в частном порядке. А тут — уникальный советский специалист.

— Я не врач, — напомнил я.

— Вы лучше, — отмахнулся Филарет. — Врачи у нас и свои есть, да толку от них мало. Лечат ромом и соком сахарного тростника, или американскими антибиотиками. А вы — Травник. Это совсем другое дело. Я же знаю, как вы «кремлёвку» посрамили.

Я помолчал, потом спросил:

— Когда начнём?

— Завтра вечером, — он оживился. — Первый — начальник склада из порта. У него язва. Потом — женщина из министерства торговли, у неё щитовидка и нервы. И ещё один, из таможни, — тот вообще по утрам не встаёт с постели без стакана рома, но вы ему про это не говорите.

— А что с ним?

— Суставы. Подагра, кажется. Ноги опухают, ходить не может. Ему бы диету, но он упирается.

— Вылечу, — пообещал я. — Если ром бросит.

— Вот это вы ему сами и скажете, — хмыкнул врач. — А то он меня уже трижды посылал. По-русски, между прочим, так что вы даже поймёте.

Таня негромко фыркнула и прикрыла рот ладонью. Филарет покосился на неё, но ничего не сказал.

— И последнее, — он подался вперёд. — Всё это, разумеется, неофициально. Если кто-то спросит — вы просто помогаете мне с рутинной диагностикой. Никакой магии, никаких снадобий. Договорились?

— Договорились, — я встал и протянул ему руку. — Только ещё одно.

— Слушаю.

— Моя жена будет присутствовать на всех консультациях. Она у меня ассистент. И пусть кто-нибудь попробует посмотреть на неё не так — я это сразу замечаю.

Филарет усмехнулся, но руку мне пожал.

— Не волнуйтесь, Александр Сергеевич. Люди там серьёзные. Им не до грудей. Им бы со здоровьем разобраться.

— Вот и славно, — сказал я. — Тогда до завтра.

— Надеюсь, про мои десять процентов мы тоже договорились? — этак скромно спросил этот пройдоха, и я кивнул в ответ.

Другой бы больше попросил, но тогда и я бы отказал, а этот… красавец. Чётко определил грань допустимого.

Когда мы вышли на улицу, Таня взяла меня под руку и тихо спросила:

— Саш, а ты заметил, что он тебе так и не рассказал, откуда у него свежий триппер?

— Заметил, — я посмотрел на неё. — И рад, что ты тоже заметила. Но это уже его личное дело. Сам себе закатит пару уколов бициллина в ягодицу, а вперёд, на новые подвиги. Но мы же сюда не за этим приехали.

— А зачем?

— За морем, — я улыбнулся. — И за кокосами с бананами. Пошли, тут через два квартала небольшой рынок есть, я видел, пока мы к посольству шли.

Она рассмеялась, и мы свернули в узкую улочку, где пахло жареными бананами и ещё чем-то пряным, незнакомым. Гавана гудела, пела и жила своей жизнью, и пока всё было хорошо и интересно.

Посетив рынок, и выгрузив в номере всё, что мы накупили на рынке, мы переоделись и решили прогуляться по Малекону.

Малекон встретил нас ветром с океана. Он дул лёгкими порывами, тёплый, солёный, и от этого казалось, что весь город дышит — медленно, глубоко, как большое уставшее животное. Набережная тянулась вдоль моря, широкая, с облупившимся парапетом, на камнях у моря сидели пацаны с удочками. Старики в белых панамах играли в домино у самой воды, не обращая внимания на брызги, долетавшие до их обуви. Где-то гремел убогий приёмник, хрипя и прыгая по частотам, но музыка всё равно вырывалась наружу — то ли румба, то ли что-то ещё, чего я раньше не слышал.

Таня шла рядом, придерживая шляпку, которую купила на местном рынке — соломенную, с синей лентой. Она молчала, но я видел, как у неё блестели глаза. Не от ветра. От всего сразу.

— Ну, как тебе? — спросил я.

— Как будто я в кино, — ответила она. — Только это живое кино. И оно пахнет.

Пахло и правда непривычно: солью, выхлопными газами, жареной кукурузой, мокрым камнем и ещё чем-то сладковатым — не то ромом, не то цветами.

Мы шли не спеша, и я ловил себя на том, что разглядываю не только дома и машины, но и людей. Они были другие. Не хуже, не лучше — просто другие.

Молодая пара целовалась у парапета, не стесняясь никого. Толстая женщина в цветастом платье несла на голове корзину с бананами, и никто не оборачивался ей вслед. Мальчишка лет десяти гнал перед собой обруч, и тот подпрыгивал на стыках тротуара.

По набережной проехал старый американский автомобиль — длинный, приземистый, с крыльями, как у акулы. Краска на нём была свежая, бирюзовая, и стёкла опущены. Изнутри доносилась музыка, и водитель — пожилой негр в белой рубашке с вишнёвой бабочкой — улыбнулся нам так, будто мы были его старыми друзьями.

— Глянь, Саш, — Таня дёрнула меня за рукав. — Это же старинный «Шевроле». Я такие только в кино видела.

— Тут таких полно, — кивнул я. — Говорят, когда американцы ушли, почти весь их автопарк на острове остался. Кубинцы эти реликты чинят, как могут, и до сих пор катаются.

— И не жалко им? Масло, бензин…

— А куда деваться? У них других нет, кроме наших. Но их мало. Нам и самим не хватает.

Мы дошли до небольшой площади, где под раскидистым деревом сидел старик с гитарой. Он не пел — просто перебирал струны, и звук был такой, будто кто-то сыпал в тёплый воздух серебряные монетки. Рядом с ним стоял ящик с лимонами, и девушка, торговавшая ими, мерно обмахивалась веером, глядя куда-то поверх наших голов.

— Тань, а давай сфотографируемся? — предложил я. — Вот здесь, у парапета. Море сзади, волны. Потом детям покажем.

— Каким ещё детям? — она усмехнулась, но покраснела.

— Нашим, — спокойно ответил я, доставая «Практику». — Или ты против?

— Не против, — она поправила шляпку. — Только не разговаривай со мной так, а то я сейчас разревусь.

Я не стал выяснять, отчего бы она заплакала — то ли от счастья, то ли от того, что дом далеко. Просто приобнял её, встал спиной к морю и поднял фотоаппарат, чтобы снять нас вдвоём на фоне волн. Это было крайне неудобно, рука как надо не выворачивалась, но в конце концов щёлкнул.

— Дай сюда, — Таня взяла у меня камеру. — Уж лучше я тебя сниму на фоне моря. Напомни, как ты там учил…

Она сняла меня, потом попросила прохожего — долговязого парня в майке с портретом Че — снять нас вместе. Тот заулыбался, закивал, что-то затараторил по-испански и сделал два кадра. Не факт, что удачных, но старался от души.

— Грасиас, — сказал я, и он радостно хлопнул меня по плечу.

Дальше мы пошли к той части Малекона, где рыбаки продавали улов. Рыбы было немного, но вся какая-то яркая, почти игрушечная: серебристая, с голубыми полосами, с жёлтыми плавниками. Таня долго рассматривала, приседая у каждой корзины, и в конце концов выбрала несколько маленьких ракушек, которые старый рыбак отдал ей просто так.

— Бери, бери, — сказал он на ломаном английском. — Это для красивой сеньоры. Даром.

Таня поблагодарила его, а я подарил пару значков, и мы пошли дальше. Солнце клонилось к закату.

Дома вдоль набережной — обшарпанные, с облупленной штукатуркой — в свете заката вдруг стали казаться красивыми. В окнах зажглись огни, и от этого город сделался уютнее.

— Саш, — Таня вдруг остановилась. — А ты обратил внимание? Тут никто не спешит.

— Спешат, — я мотнул головой. — Просто у них спешка другая. Они живут так, будто всё самое главное уже случилось. Или случится завтра. А сегодня можно просто идти и дышать.

— И дышать, — повторила она. — Мне это нравится.

Мы простояли у парапета ещё несколько минут, глядя, как солнце садится в океан. Потом пошли обратно, и всю дорогу Таня прижимала к груди ракушки, будто это были не просто сувениры, а подтверждение того, что море — настоящее, и она тоже. И что всё это происходит на самом деле, а не снится ей в деревенском доме, за окнами которого сейчас лежит снег.