Лучший травник СССР 3 (СИ), стр. 42

У отеля нас встретил Дроздов. Бдит. Он стоял у входа с потухшей сигаретой во рту и видом человека, который уже пожалел, что согласился на эту поездку.

— Ну как? — спросил он. — Нагулялись?

— Только начинаем, — улыбнулся я. — А вы чего тут стоите? Вон, вечер тёплый, пошли бы тоже к морю.

— Я уже видел море, — буркнул майор. — У меня от него соль на обуви. И в номере кондиционер не работает.

— Так и у нас не работает, — развел я руками. — Зато вентилятор гудит, как трактор. Спать под него — одно удовольствие.

Дроздов только вздохнул и выбросил сигарету в урну.

— Завтра у нас первая консультация. Не забудьте.

— Помню, — спокойно кинул я в ответ. — Всё будет хорошо. А если не будет — то я вас вылечу. Бесплатно.

Он что-то пробурчал про «лучше не надо» и ушёл к себе.

Мы с Таней поднялись в номер, распахнули окно и ещё долго слушали, как за окном шумит океан. И где-то там, далеко-далеко за горизонтом, осталась наша зима, наши теплицы и Воланд.

А здесь, на Кубе, у нас были только море, солнце и ветер. Ещё целых две недели впереди!

Глава 20

Ром

Первым пациентом, как и обещал Филарет, оказался начальник портового склада — невысокий, жилистый мулат с глубокими морщинами на лбу и недоверчивым взглядом. Звали его Рамон. Он пришёл к нам во врачебный кабинет кабинет посольства уже после закрытия, когда коридоры опустели и только дежурный у входа делал вид, что не смотрит на нас.

— Рамон, проходите, — Филарет пропустил его вперёд. — Это тот самый специалист из Советского Союза, о котором я вам говорил.

Рамон кивнул, но сел на стул так, словно под ним были гвозди. Таня, сидевшая в углу с блокнотом, мягко улыбнулась, и он чуть расслабился.

— Сеньор егерь, — произнёс он на русском, но с сильным акцентом, — Вы правда умеете лечить без ножа? Мне сказали, что вы смотрите на человека и видите его насквозь.

— Не насквозь, — ответил я, на испанском, медленно подбирая слова, так как всего лишь полдня тренировался, — Скорее, изнутри. Дайте мне вашу руку.

Он протянул ладонь, и я взял её в свою. Закрыл глаза. Рамон дышал часто, но ровно. Язва была не старая, но запущенная. Слизистая рыхлая, воспалённая, с несколькими едва заметными точечными кровотечениями.

— Вы пьёте много кофе, — сказал я. — И курите. Ещё работаете по ночам и едите всухомятку. Всё верно?

Рамон вздрогнул и уставился на меня.

— Откуда вы знаете?

— Я сейчас в вашем теле. Язва у вас не настолько глубокая, чтобы её было необходимо резать. Но если не заняться ею сейчас, через полгода придётся. И тогда уже без ножа не обойтись.

Он побледнел. Филарет, стоявший у окна, хмыкнул и покачал головой. Похоже, он мне всё ещё не верит.

— Я могу сделать вам эликсир и мазь, — я отпустил руку и поднялся. — Эликсир пить два раза в день, за полчаса до еды. И мазь — её нужно втирать в область солнечного сплетения перед сном. Через неделю боль уйдёт. Через две — язва затянется. Но при одном условии.

— Каком? — Рамон подался вперёд.

— Никакого кофе натощак. И никакого рома. У вас, кубинцев, принято снимать усталость ромом. Так вот — вашей язве это не нравится.

Он задумался, почесал подбородок, потом широко улыбнулся:

— Ром я пить перестану. А кофе… кофе — это же не ром, да? Немножечко можно?

— Кофе можно, — смилостивился я. — Но не больше двух чашек в день и только после еды.

Рамон закивал, будто ребёнок, которому пообещали конфету после супа.

Следующей была женщина из министерства торговли — строгая, с высокой причёской и таким взглядом, что Таня на всякий случай отодвинулась к окну. Звали её Соня. Точнее, Соньей её называли в посольстве, а полное имя я так и не выговорил с первого раза.

— У меня нет времени на шарлатанов, — заявила она с порога. — Но Филарет Илларионович сказал, что вы можете помочь. Если это правда — я заплачу. Если нет — вы мне вернёте деньги.

— Логично, — согласился я. — Присаживайтесь.

Она села, скрестила ноги и уставилась на меня, как экзаменатор. Я не стал просить у неё руку — просто смотрел. Соня нервничала, и это было видно без всякой диагностики: палец её правой руки отбивал дробь по сумочке, уголок рта подрагивал.

Попробую бесконтактную диагностику. А то всё руки как-то не доходили.

Хм… Вышло тяжелее, и Силы потратил больше.

— У вас щитовидная железа не стабильна, — сказал я. — Она сейчас в таком состоянии, что вас бросает то в жар, то в холод. Ночью вы не спите, а днём ходите, как выжатый лимон. И ещё вам кажется, что все вокруг плетут против вас интриги.

Она перестала отбивать дробь.

— Откуда вы…

— Это не колдовство, — я усмехнулся. — Это просто опыт. Ваша болезнь называется тиреотоксикоз, — блеснул я знаниями, которые достались от Мамина, — Вы, наверное, уже обращались к врачам?

— Мне сказали — нужна операция, — она поджала губы. — Но я не хочу. Это может надолго отвлечь меня от работы. И потом, я не уверена, что наши врачи умеют делать такие операции.

— В вашем случае можно попробовать обойтись без ножа. Я вскоре дам вам настойку. Пить два раза в день. Плюс диета: никакого сахара, никакой свинины, больше рыбы и бананов. Через неделю железа успокоится. Возможно, полностью.

— Возможно? — она прищурилась.

— Возможно, — я не стал обещать то, в чём не был уверен. — Но хуже точно не станет. А вот лучше — вероятно.

Соня помолчала, потом кивнула.

— Хорошо. Я согласна. Но за настойку заплачу через неделю.

Третьего пациента — таможенника по имени Мигель — пришлось ждать дольше всех. Он вошёл, опираясь на трость, и я сразу увидел, что каждый шаг даётся ему с трудом. Ноги его были обуты в мягкие тапки, хотя на улице стояла жара, и он шаркал, как старик, хотя на вид ему было не больше сорока.

— Доктор, — прохрипел он, плюхаясь на стул, — Вы уж простите, что я так. Ром, знаете ли, не спасает уже.

Филарет переводил, но половину я и так понимал, хотя в сложных случаях общался на русском.

— Я не доктор, — ответил я. — Но попробую помочь. Покажите ногу.

Мигель задрал штанину. Сустав был распухший, багровый, с белёсыми узелками под кожей. Подагра, как и говорил Филарет. И, судя по запаху, — ром Мигель пил не только по утрам. Он его просто пил. Возможно, вместо воды.

— Мне бы чего-нибудь такое, чтобы сразу полегчало, — попросил он жалобно, и что удивительно, на русском.

— Сразу не будет, — я покачал головой. — Но, если будете делать, что я скажу, через три дня сможете ходить без трости. Через неделю — танцевать. Через месяц — забудете, где у вас болело.

— Вы шутите!

— Шучу, — согласился я. — Насчёт танцев. Остальное — правда.

Я дал ему мазь и настойку, вынимая их из принесённого саквояжа, расписал, как принимать, и вдруг спросил:

— Вы по-русски хорошо говорите. Где учились?

— В Одессе, — он неожиданно подмигнул. — Мама у меня оттуда. А папа — из Сантьяго. Вот и получился такой гибрид.

— Одессит, — усмехнулся я. — Это многое объясняет.

Он рассмеялся, но тут же скривился от боли.

— Ладно, идите, — махнул я. — И ром сегодня не пейте.

— А завтра?

— А завтра поговорим.

Когда за Мигелем закрылась дверь, Филарет подошёл ко мне и негромко спросил:

— Ну что, Александр Сергеевич, справимся?

— Справимся, — сказал я. — Только пусть деньги несут вперёд. А то я их уже мысленно потратил. Надеюсь, вы помните, что снадобья им придётся оплатить отдельно?

Филарет хохотнул, а Таня, до этого молчавшая, вдруг добавила:

— На шляпку. И на сандалии.

— На шляпку и сандалии, — подтвердил я. — И ещё на мороженое. Его тут, говорят, делают из настоящего тростникового сахара.

Так началась наша кубинская практика. И, надо сказать, она мне нравилась куда больше, чем консилиумы в столичной «кремлёвке».