Время, вперед! (СИ), стр. 56
— Два года назад появился. Приехал в Комар с сыном. Говорит, раньше жил в каком-то кишлаке, в Тахаре. Работал с геологами до войны. А как закрутилось, то стал бегать от душманов туда-сюда, пока, наконец, не осел здесь. Все.
Я кивнул, проверяя свои записи. Ковалёв смотрел на меня. Потом спросил:
— А что? У тебя есть основания в чем-то его подозревать? Он же калека, Селихов! Безобидный как… Как вот этот вот стул!
— Стулом, — проговорил я, задумчиво глядя на свою писанину, — при определенном желании можно и череп проломить.
Ковалёв вздохнул. Молча опустил взгляд. Я вернулся к написанному. Принялся работать дальше. Ручка вновь заскрипела по бумаге. В кабинете было тихо. Только лампа по-прежнему отбрасывала желтые пятна, и тикали часы.
Ковалёв вышел из канцелярии и остановился на крыльце.
Ночь опустилась на заставу тихо и совсем незаметно. Где-то далеко, за дувалом, лаяла собака. Потом замолчала. Ковалёв постоял немного, вдыхая густой летний воздух. В голове всё ещё звучал голос Селихова. Спокойный, отстраненный и властный. Этот его голос… этот его тон раздражал Ковалева больше всего. Не слова, не приказы. А именно тон. Будто Селихов знал что-то такое, что было недозволенно знать Ковалеву. Будто бы новоиспеченный начальник заставы знал все лучше всех.
Ковалёв спустился с крыльца. Прошёл через двор. Курилка стояла в углу, у навеса, под которым покоилась заставская шишига, мелькала в темноте светлыми листами шиферной крыши.
Ковалёв зашел под навес курилки и сел на лавку. Достал папиросу, прикурил и затянулся. Дым поплыл вверх, к перекрытиям неширокой крыши. Ковалёв посмотрел на этот дым, ярко проявлявшийся в свете звезд.
Через несколько минут туда же вошел и старшина Свиридов. Невысокий и плотный прапорщик был в расстёгнутом кителе и без фуражки. Он молча, устало сел напротив. Достал свою папиросу. Тоже прикурил, глянув на Ковалева.
— Чего не спишь, товарищ лейтенант? — спросил он.
Ковалёв пожал плечами. Не ответил. Свиридов не стал настаивать, снова взявшись курить свою папиросу.
Ковалёв знал, что старшина не из тех, кто привык лезть с расспросами. Особенно к старшим по званию.
И тогда Ковалёв заговорил сам. Хотелось ему выплеснуть куда-то все свое раздражение, накопившееся за последнюю неделю.
— Селихов этот, — начал он. — Занимается глупостями.
Свиридов не ответил, снова затянулся. Потом посмотрел на Ковалева и только тогда хмыкнул.
— Это какими же?
— Перекидывает на меня свою работу, — продолжил Ковалёв. — Расписание я должен составлять. А он там какие-то глупые сочинения пишет. Представляешь?
Ковалев замолчал и снова затянулся. Дым поплыл вверх.
Впрочем, Свиридов тоже ничего не сказал. Ковалев знал, что прапорщик не привык так же обсуждать других людей. Особенно старших по званию.
«Мелкие умы обсуждают людей, — привык повторять Свиридов прочитанную в какой-то умной книжке фразу, — средние умы обсуждают события. И только великие говорят об идеях».
Припомнив слова прапорщика, Ковалеву стало немного стыдно, что он жалуется старшине на своего начальника, однако поток было уже не остановить.
— Это что за самодурство? А? — продолжил Ковалев. — Все ж прекрасно на заставе работало! Ну на кой ляд все портить?
Свиридов снова негромко хмыкнул. Потом покачал головой и щелкнул пальцем о папиросу, стряхивая пепел.
— Мне кажется, — сказал он, — раз он так поступает, значит, это важно. И потом, ты, Петя, сам понимаешь — новый хозяин, новый порядок. Когда Гладко приходил, он тоже организовал работу заставы так, как ему самому было удобно.
Ковалёв повернулся к нему. Неприязненно зыркнул на прапорщика.
— Ты его что? Защищаешь?
Свиридов пожал плечами. Молча затянулся папиросой и посмотрел куда-то в сторону, на пустой, темный двор заставы. Посмотрел так, будто вспоминал что-то. Что-то давнее.
— Знаешь, Петя, у меня друг есть. Сейчас он уже уволился, — заговорил Свиридов. — А несколько лет назад… Он побывал в плену у духов.
Ковалёв молча нахмурился, прислушиваясь к истории, которую потянул прапорщик.
— В горах их несколько дней держали. Пытались заставить принять ислам, — он глянул на Ковалева. — Под страхом смерти.
Свиридов замолчал. Затянулся. Выдохнул душистый табачный дым. Движения его были нарочито медленными, такими, будто бы старшина хотел дать этим словам осесть в разуме лейтенанта.
— Но они не сдались, — продолжил Свиридов. — А потом и вовсе с боем выбрались на свободу, — он хмыкнул. — А по пути уничтожили обоих главарей.
Прапорщик докурил, затушил бычок о край лавки и щелкнул им, попав точно в старую железную бочку, стоящую за курилкой и служившую общей пепельницей.
— Один из тех главарей, — продолжил он, — вроде как какой-то духовный лидер у духов был. Или проповедник что ли. Но знаешь, что он делал?
— Что? — нахмурился Ковалев.
— Вооружал афганских детей и науськивал их на войну с шурави, — холодно проговорил старшина.
Ковалёв вздохнул и непонимающе покачал головой.
— Ну и при чём тут это? — спросил он.
Свиридов хитровато посмотрел на него. Потом кивнул в сторону здания заставы. Туда, где все еще горел свет в окне канцелярии — единственное светлое пятно в окружающей темноте.
— А как ты думаешь, кто пленными тогда командовал? — спросил он. — Кто вывел наших из тех пещер?
Ковалёв замер. Папироса застыла в его руке. Потом до него наконец дошло.
— Селихов? — спросил он. — Серьёзно?
Свиридов кивнул.
— Когда он приехал, — заговорил прапорщик, — я долго вспоминал, где слышал эту фамилию. А потом вспомнил, что это мне друг рассказывал про Александра Селихова. Про то, как он вытащил их из тех пещер. От верной смерти спас.
Ковалёв долго молчал. Смотрел в темноту, где своим тускло-желтым светом все еще горело окошко канцелярии. Папироса догорела, и он не заметил этого, только когда обжёг пальцы.
— А… Зараза, — взмахнул он рукой, отбрасывая окурок.
Прапорщик проследил за тем, как бычок, сверкая угольком, упал под лавку, а потом без всякого стеснения подобрал его, затушил и тоже отправил в бочку.
— Обжегся? — спросил Свиридов.
— Знаешь, что я тебе скажу, старшина, — проговорил Ковалев, проигнорировав вопрос прапорщика. — Люди меняются со временем. Может, когда-то Селихов и был тем решительным солдатом. Но сейчас он мне кажется мутным. Недели не служит, а уже занимается не пойми чем.
Свиридов не стал спорить. Только кивнул и встал с лавки.
— Ну, бывай, — сказал он. — Пойду. Мне через два часа вставать. Наряд будить. А ты, товарищ сержант, долго не засиживайся. А то сам знаешь, как на Границе невыспанным плохо бывает.
— Ну, рассказывай. Как устроился? — спросил, улыбнувшись, капитан Воронов.
Игорь Воронов был особистом из отряда.
После того, как мой старый знакомый особист Шарипов ушел вверх по службе и перевелся в штаб округа, его место занял Игорь.
Мы с Вороновым познакомились два года назад. Он тогда только прибыл в отряд и еще осваивался на новом месте. Однако Воронов был хваткий парень, с опытом. А потому очень быстро вошел в курс дела. Оказалось, оба мы с Кубани, только он родился в Краснодаре. Оба служили в Афгане. Правда, в разных местах. Но всё равно земляки же.
С тех пор и поддерживали отношения. Не сказать, что прям дружили, но общались хорошо. Иногда вместе обедали в столовой. Иногда обсуждали службу на крыльце штаба. Говорили о разном. О службе. О жизни. О бабах. Обычные мужицкие разговоры.
Короче, были мы с Вороновым хорошими приятелями.
И сегодня утром он приехал на заставу по моей просьбе. Вернее, даже не так, он просто оказался рядом и смог посетить заставу.
Я налил нам кофе. Поставил обе кружки на свой стол, сел на свое место. Воронов же, наперекор фамилии, светловолосый и с аккуратными рыжеватыми усами, уселся на стул передо мной.