Время, вперед! (СИ), стр. 55
Подбежав, он раскланялся и тут же поблагодарил меня. Причем на русском языке.
— Спасибо, командир, — говорил он. — Спасибо! Храни вас Аллах! Я её искал! Она ушла! Я не увидел как!
К нему подошел и Ковалев, поздоровался. Потом пастух поздоровался и с пограничниками. Причем с каждым по имени. Он их знал. Неплохо знал. И это меня насторожило.
Кроме того, он отлично говорил по-русски. С акцентом, конечно, рвано и коротко, но слов почти не коверкал.
— Ты, значит, Ашур, — спросил я, состроив добродушную улыбку.
— Ашур, — закивал он, кланяясь. — Пастух. Я тут недалеко. Кишлак живу. Пасу скот для тамошних жителей.
— На русском говоришь хорошо. Особенно для того, кто из центра страны к нам переселился.
Он замер. Посмотрел на меня несколько удивленно. Потом быстро закивал и разулыбался. Я заметил, как забегали у него маленькие глазки.
— Я… Я работал с шурави, — заговорил он торопливо. — Давно. В Бадахшане. Геологи. Я был проводником. Потом… Потом война. Я много бежал. Много жил тут и там. Когда душманы совсем злые стали, ушел сюда. Тут близко шурави, — он улыбнулся. — Тут охрана. Теперь. Пасу скот. Я учил русский ещё тогда. Теперь вот оказался нужен!
Я посмотрел на Ашура. Мужчина почему-то горбился. Причем так, будто хотел показаться ниже, чем на самом деле. Будто специально хотел заглядывать в глаза пограничникам снизу вверх, чтобы не вызывать подозрений.
— Один живешь? — спросил я.
— Товарищ лейтенант, — вздохнул Ковалев. — Я думаю, в этом нет необходимости. Ашура уже наши…
— Отставить, — бросил я Ковалеву и снова глянул на афганца.
— Так один?
— Нет, — он разулыбался. — Сын. Сын есть.
— Вы из кишлака Комар?
— Да! Да! Комар! — обрадовался Ашур.
Он замолчал. Улыбка сползла с его обветренного загорелого лица, и он как-то опасливо глянул на меня.
— Я пойду? — спросил он. — Корова надо. Спасибо, командир.
— Иди, — сказал я.
Он несколько раз кивнул. Потом повернулся и заторопился к корове. Найдя под ногами первую попавшуюся тростинку, он быстро повел ее прочь от границы.
Я проводил его взглядом.
— Товарищ лейтенант? — позвал Ковалёв.
— Да, — ответил я.
— Вы на него смотрите так, будто он душман.
Я не ответил. Тогда Ковалев вздохнул.
— Знаю я это. Я как с Афгана пришел, сам полгода каждого куста боялся, — сказал Ковалев. — Но Ашур обычный пастух. Его тут давно знают. Он безобидный.
Я промолчал и в этот раз.
Тогда Ковалев подошел ближе и тихо, изменившимся, более холодным тоном, но так, чтоб другие бойцы не услышали, проговорил:
— Времена, когда душманы под каждым кустом прятались, прошли, Селихов.
Я смолчал вновь, не отводя взгляда от пастуха. Он по-прежнему уводил корову по пыльной дороге, и фигурки их становились все меньше и меньше с каждым шагом.
— Не стоит на каждого афганца волком смотреть, — проговорил Ковалёв. — Война уже закончилась.
Я обернулся. Мрачно посмотрел на Ковалева.
— Ладно, — сказал я. — Пойдем обратно к заставе.
— Есть, — бросил он.
И когда Ковалев хотел было уже уйти, я добавил:
— Расскажешь мне поподробнее об этом афганце.
Глава 28
Боевой расчёт прошёл.
Бойцы, кто разошлись по комнатам, а кто направился готовиться к ночным нарядам. Мы с Ковалевым остались сидеть в канцелярии.
За окном темнело. Лампа под потолком горела тускло, и от ее света по стенам расползались жёлтые пятна. Пахло бумагой и старым деревом. Где-то в коридоре скрипнула половица. Потом всё стихло.
Я сидел за своим столом. Передо мной лежал лист бумаги. Я писал. Ручка скрипела, оставляя на бумаге ровные строчки. Строчка за строчкой. Слово за словом.
Ковалёв сидел за своим столом справа. Он складывал бумаги. Просматривал их. Ставил подписи в журналах. Иногда, молча поглядывал на меня. Казалось, говорить что-либо замбой мне не спешил, но я все равно чувствовал его взгляд. Он был тяжёлый и неприязненный. Но я не поднимал головы. Продолжал писать.
Наконец он отложил папку. Прочистил горло.
— Товарищ лейтенант.
Я не ответил. Продолжал писать.
— Товарищ лейтенант, — повторил он громче.
Я поднял на него взгляд. Ковалёв смотрел на меня. Лицо у него было спокойное, но в глазах я все равно видел его явное раздражение. Он, конечно, пытался его спрятать, но получалось у него неважно. Впрочем, я тоже вежливо не подал вида, что все прекрасно понимаю.
— Что, Петя?
— Хотел тебе напомнить, — хмуро и несколько надменно начал он. — Что сегодня воскресенье.
Я опустил взгляд. Вернулся к письму.
— Я это помню.
— И это значит, — начал он уже раздражительнее, — что пора составлять расписание занятий по боевой подготовке на следующую.
— Ну составляй, — пожал я плечами. Потом глянул на него. — Или тебе нужна какая-то помощь?
Ковалев помрачнел.
— Как-то у нас повелось, — начал он несколько опасливо, — что расписание составлял Андрей. А я взял на себя обязанности еще и по политработе. Ну, пока нам нового ответственного не назначат.
— Политработе? — Я хмыкнул. — И что? Получается?
Ковалев недовольно скривил губы.
— Скажем так… С переменным успехом. По правде сказать, мы на этих занятиях тактику разбираем, но в журнале они проходят, как политические.
— Так, ясно, — я потер глаза, посмотрел на свою писанину, которую, во что бы то ни стало, следовало скорее закончить. По моей личной инициативе. — Значит так. Составь расписания по боевой сам. А я возьму у тебя политические. Сам этим займусь попозже.
Ковалёв замер. Я слышал, как он отложил ручку. Как откинулся на спинку стула. Как недовольно посмотрел прямо на меня. В кабинете стало тихо. Только часы на стене продолжали тикать, ровно отмеряя секунды.
— Я? — спросил он наконец.
— Да.
— А ты чем занят?
Я не ответил, продолжая излагать свои мысли на бумаге. Ковалёв подождал еще полминуты. Потом хмыкнул. Криво. Без веселья. Я слышал, как он покачал головой. Как скрипнул стулом.
— Письмо, — сказал он. — Ну да. Это ж важнее расписания занятий на заставе.
Я не реагировал. Ручка скрипела. Строчка за строчкой. Слово за словом. Ковалёв молчал. Потом он вдруг поднялся и подошёл к моему столу. Встал рядом. Глянул сверху вниз на то, что я пишу. Я чувствовал его тень. Она падала на бумагу. Я подвинул лист, чтобы тень не мешала, и продолжил писать.
— Это какой-то рапорт? — прочел он. Потом удивленно приподнял брови. — Про Ашура? На кой черт ты пишешь про Ашура, Саша?
Я не ответил, заканчивая очередную мысль.
Ковалев не выдержал. Он всплеснул руками сокрушенно и отвернулся.
— Я, вообще-то, тоже занят, — сказал он. — У меня своих дел хватает! А ты тут, блин, про какого-то ссаного, никому ненужного пастуха что-то пишешь?
— Кстати, — я поднял взгляд, — ты еще что-нибудь о нем знаешь?
Ковалёв опешил. Отступил на шаг. Удивленно посмотрел на меня.
— Да я тебе уже все, что знал, про него рассказал!
Я помолчал. Пожал плечами.
— Ну хорошо, — сказал я, снова продолжая писать.
— Саша, — Ковалев оперся о стол. — Это обычный беженец. Простой афганец-пастух. Работает на жителей из кишлака. Тратить на него время — себе дороже!
Я не ответил. Вместо этого дописал до точки и отложил ручку. Только потом глянул на замбоя. Ковалёв отвёл взгляд.
— Вместо того чтобы заниматься работой на заставе, — забурчал он, — ты уделяешь слишком много внимания какому-то странному пастуху.
Я снова подвинул к себе написанное. Быстро пробежал глазами.
— Так. Ну-ка повтори еще раз, что ты про него рассказывал.
— Господи, — он опять всплеснул руками. — Да зачем?
Я зыркнул на него из-под слегка нахмурившихся бровей.
Ковалёв вздохнул. Отвернулся. Пошёл к своему столу. Сел. Я видел, как он сжал ручку. Как побелели костяшки его пальцев. Как он посмотрел в стол, чтобы куда-то деть свой взгляд. А потом он наконец заговорил раздражено: