Время, вперед! (СИ), стр. 57

— Нормально. — сказал я. — Я привычный к таким местам. Больше за Наташу беспокоюсь. Но она пока в приподнятом настроении пребывает, — я улыбнулся Воронову, — еще не поняла, где оказалась.

Особист сдержанно рассмеялся.

— Да уж. Ну а с коллективом как?

— Потянет. Хуже, чем я ожидал.

Он хмыкнул.

— Ну я так и думал, что Ковалев будет после твоего приезда с кислой рожей ходить. Он же спал и видел, что ему старшего лейтенанта дадут и поставят на заставе руководить, — Воронов рассмеялся. — Дурачок. Уж я б на его месте никогда в жизни начзаставы служить бы не хотел.

Он осекся. Добавил:

— Без обид, Саня.

— Да чего уж там? — я улыбнулся. — Дураку понятно, что тут не сахар.

— Ковалеву, видать, не понятно, — пожал он плечами.

— Ничего. Привыкнет. Перебесится.

— И то верно.

Я молча кивнул. Воронов выжидающе глянул на меня. А ждать он умел. Я это знал.

— Я вот о чём хотел с тобой поговорить, — наконец сказал я.

— Слушаю.

Я отпил горького кофе из кружки. Поставил ее обратно на стол.

— В приграничных кишлаках оперативная работа ведётся?

Воронов чуть прищурился, явно не спеша отвечать. Потом сделал ещё глоток из своей кружки. Снова посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула странная настороженность.

— Ведётся, — ответил он уклончиво. — Пока что все тихо.

— А знаешь такого пастуха Ашура?

Теперь Воронов нахмурился. Посмотрел в открытое окно, будто проверяя, не подслушивает ли там кто-нибудь. Долго он думал. Я видел, как он перебирает воспоминания в памяти. Как трёт лоб.

— Нет. Не помню такого. Мало ли тут, в округе, пастухов?

— Вот значит как, — задумался я.

— А почему ты это имя назвал? — приподнял он бровь вопросительно.

— Так значит, всё-таки знаешь, — улыбнулся я. — А что хвостом крутишь, а?

Воронов цокнул языком. Поднял руки так, будто сдавался.

— Вот ты, Селихов, зараза проницательная. Ничерта от тебя не скроешь, — он подался вперед. — А что кручу, так это профдеформация.

— Понимаю.

Он посерьезнел. Нахмурился.

— А чего ты спрашиваешь?

Я не ответил сразу. Открыл ящик стола и достал конверт. Протянул ему. Воронов взял его, осмотрел.

— Что это?

— Мои соображения относительно того, что этого Ашура надо хорошенько проверить. Со всеми обоснованиями. Почитай. Потом скажешь, что думаешь.

Воронов убрал конверт во внутренний карман пиджака. Потом помолчал, сверля меня взглядом.

— Ты зря в особый отдел идти не захотел, — сказал он таинственно. — Хорошо бы поднялся.

— О чем ты?

Воронов огляделся. Потом подошел к окошку и закрыл его. Затем направился к двери и замкнул и ее тоже, закинув в петлю дверной крючок. Когда вернулся и сел, то заговорил.

— Только я тебе ничего не говорил. Ясно? — пробормотал он тихо.

Я кивнул.

Воронов выдержал паузу. Посмотрел на дверь. Потом снова на меня. Начал ещё тише.

— Ты же в курсе, что скоро мотострелковый полк должен перейти границу на вашем участке?

— Само собой.

Воронов кивнул.

— По предварительной, но все еще непроветренной информации, — проговорил он, — неопределённая группа лиц готовит диверсию на мосту. Чтобы сорвать это мероприятие.

— И? — настороженно спросил я, в сущности уже зная ответ.

— И очень может быть, — продолжил Воронов, — что этот самый Ашур как-то связан с диверсантами.

Глава 29

Ковалёв отпустил наряд в ночной дозор. Понаблюдал, как они, строевым шагом, в сопровождении дежурного, проследовали к калитке. Как исчезли за ней, направившись вниз, к системе.

Ковалёв почему-то пошёл следом. Выйдя за ворота, глянул в темноту, где скакал луч их следового фонаря.

Двое бойцов шли вдоль системы, к калитке. Он постоял немного у ворот, глядя им вслед.

Ночь была тихая.

Слышно было, как далеко на берегу шумел Пяндж. Да где-то далеко, на равнине, тянущейся вдоль правого фланга, залаяла дикая собака. Заставские псы ей не ответили.

Ковалёв поёжился немного. Зябко было, хотя и конец июня. Хотя… Может, он просто устал? День выдался длинный. С утра — занятия с бойцами. Потом — проверка караула. Потом — бумаги. Бумаги. Бумаги. Он их ненавидел. Но делать было нечего. Кто-то должен выполнять и самую скучную работу на свете.

Гладко уехал уже две недели назад. Уже две недели на заставе руководит новый начальник. Этот Селихов.

«Надо же, — подумалось вдруг Ковалёву, — уже две недели. А я всё никак не могу привыкнуть к нему. К этому Селихову».

Хотя кое к чему Ковалёв всё же привык за это время. Привык к мысли, что в обозримом будущем ему не получить ни повышения, ни новой должности. Злость, связанная с этим, ушла. Однако, пусть Ковалёв бы не признался в этом никому на свете, у него осталась обида. Обида на Селихова.

А ещё смутное ощущение того, что новый начальник заставы ему не доверяет.

За эти две недели капитан Воронов приезжал на заставу трижды. Трижды они с Селиховым закрывались в канцелярии, и трижды Селихов просил Ковалёва оставить их одних.

Гладко так никогда не поступал. Не скрывал ничего от остальных офицеров.

Ковалёв не знал, о чём начальник беседовал с особистом. Не знал, почему его самого не посвящают в это дело. Может, таков приказ начальства? А может… личная инициатива Селихова?

Ковалёв вздохнул. Повернулся. Пошёл к зданию заставы. Коридор встретил его тишиной. Тусклый свет ламп отбрасывал на белёные стены жёлтые отсветы. Дверь канцелярии в конце коридора была приоткрыта. Ковалёв шёл медленно. Думал о своём, пытаясь отвлечься от дурацких мыслей о Селихове.

Он размышлял о том, что завтра надо составить график занятий. Опять. О том, что Селихов опять попросит. Или не попросит. Или перепоручит. Он не знал. С Селиховым никогда не знаешь, чего ожидать. Он вообще был странный, этот новый начальник. Слишком спокойный. Слишком тихий. Слишком внимательный. А ещё — слишком требовательный.

Ковалёв таких не любил. Он любил простых и понятных людей. Таких, например, как Гладко. Ну или как старшина Свиридов. Их поведение и мотивы считать и понять было легко. А вот Селиховские — нет.

Селихов как будто всегда знал больше, чем говорил. Часто отвечал на вопросы уклончиво. А ещё чаще — не отвечал вообще. И это раздражало Ковалёва.

Он почти дошёл до канцелярии. Но открыть дверь не успел. Дверь приоткрылась сама. На пороге стоял Селихов. Ковалёв замер. Селихов спокойно посмотрел на него. Взгляд начальника заставы был немного холодноватым, немного тяжёлым. И очень усталым. Как всегда.

— Наряд отпустил? — спросил он.

Ковалёв кивнул.

— Так точно.

— Хорошо. Тогда до следующего успеем.

Ковалёв нахмурился.

— Что успеем? — не понял он.

Селихов явно не собирался объяснять. Вместо этого он просто сказал:

— Пойдём. Ты мне нужен.

Ковалёв замер. Нужен? Для чего? Он хотел было спросить. Но Селихов уже развернулся и быстро, уверенно пошёл к выходу. Ковалёв аж опешил от этого. Потом постоял ещё секунду и быстро пошёл за ним. Приказ есть приказ.

Они вышли из здания заставы. Ночь казалась такой тёмной, что не проглядеть. Только россыпь ярких звёзд блестела на небе, будто рассыпанная там небрежной рукой какого-то великана.

Светомаскировка приглушала дворовые фонари заставы. Где-то шуршал гравием часовой заставы, заступивший на ночное дежурство.

Селихов же привёл его к Шишиге. Она стояла под навесом, а рядом крутился прапорщик Свиридов. Он торопливо заливал в бак бензин. Потом, поставив канистру, запрыгнул в кабину и завёл мотор. Шишига зарычала. Затряслась. Свиридов вылез. Вытер руки о тряпку.

Селихов подошёл к нему.

— Готова?

— Сейчас, прогреется быстренько, и поедете! — отозвался прапорщик.

— Куда… Поедем? — нахмурился Ковалёв.

Никто ничего ему не ответил.

Вместо этого Свиридов сунул тряпку в карман. Снова полез в кабину и достал какой-то увесистый подсумок. Подойдя к Селихову, передал подсумок ему. Загадочный. Селихов взял его и взвесил в руке. Посмотрел на Свиридова.