Время, вперед! (СИ), стр. 22

Сладкая троица переглянулась.

— Че? — прыснул лысый, — ты в себя поверил, дружок?

— А ну, дайте ему по шее, — подначил щербатый.

Здоровенный сделал шаг ко мне, схватил за грудки, а в следующий момент я, что было сил, хлопнул ему по ушам ладонями. От резкого движения бок вспыхнул такой болью, что я стиснул зубы.

Лысый схватился за уши, его повело вбок и он чуть не ударился мордой о стену, успев, правда, упереться руками.

Остальные двое аж шеи вытянули от неожиданности, не понимая, видимо, что произошло.

— С-сука… — протянул лысый под стеной, схватившись за голову. — М-м-м… С-с-с-сука!

— Ах ты… — выдохнул щербатый, но с места сдвинуться не успел.

— Все! Все! — между нами возник Лопатин, — Все, товарищ прапорщик! Хватит, они уже поняли!

Двое, что остались на ногах, аж замерли, выкатив на меня глаза.

— Прапорщик? — переспросил парень с татуировкой.

— А че? — кивнул ему я. — Сомневаешься? Твой друг тоже сомневался. Пришлось ему башку прочистить.

Щербатый отступил на полшага. Татуированный всё ещё смотрел на меня, явно не зная, что ему делать.

— Ах ты… — отлепился от стены и неловким шагом кинулся ко мне лысый, — я тебя щас…

Его дружки среагировали быстрее. Они вмиг бросились ему навстречу и схватили.

— Тихо! Тихо ты, блин! Это ж прапорщик!

— Чего⁈

— В-виноваты, товарищ прапорщик, — бросил щербатый неуверенно. — На робе ж лычек нету… Да и…

— Что он вам должен? — спросил я.

Все трое застыли, переглянулись.

— Должен⁈ Да ниче я им не должен, товарищ прапорщик! — засуетился Лопатин. — Говорю ж, мы старые приятели!

— Так, — я украдкой закатил глаза. — Лопатин, нечего свистеть. Стой и помалкивай.

— Но я…

— Помалкивай, сказал.

Лопатин робко глянул на лысого, которого все еще держали щербатый и татуированный, и опустил взгляд.

— Это наше дело, товарищ прапорщик, — процедил лысый, немного погодя. — Совсем не ваше.

— Че? — я притворно нахмурился.

— Не ваше…

— Тебе, мож и язык отбило, вместе со слухом? — грубо прервал его я. — Ни черта не пойму, че ты там буровишь.

Троица под моим напором побледнела еще сильнее. Потом бойцы принялись недоуменно переглядываться. Кажется, им самим не верится, что перед ними стоит тощий парень, едва перешагнувший за двадцать, да и к тому же успешно их строит.

А строить их было проще некуда — небольшая демонстрация силы, чуть-чуть гонору, и вот они уже хлопают глазами, как три барана.

Лысый хотел ещё что-то сказать, но потом, встретив мой взгляд, передумал. Он посмотрел на Лопатина, потом сплюнул себе под ноги.

— Ладно. Ничего, товарищ прапорщик. Мы пошутили.

— Пошутили, товарищ прапорщик, — подтвердил щербатый.

Татуированный угрюмо молчал, уставившись в пол.

Я медленно обвел всех троих взглядом.

— Шутники, мля, — проговорил я и сухо сплюнул. — Свободны все. Еще раз увижу рядом с Лопатиным, такое занятие вам найду, что афган санаторием покажется. Ясно?

Нестройно ответив, что, мол, «так точно, ясно», троица удалилась.

Сухов, выдохнув, опустил плечи.

— Ну и дела… — пробормотал он.

Я смотрел на Лопатина. На его руки, которые он сжимал в кулаки, чтобы не тряслись. На запястье, где ещё недавно были часы, теперь ничего не было.

— Что? — спросил я. — Проигрался?

Лопатин не ответил. Отвернулся, вытер лоб рукавом.

— Ну… Немного… — выдавил он.

— Ну ты дубина… — выдохнул Сухов.

— И че они от тебя хотят? — спросил я.

— Да что они… — начал он, но осёкся. — Неважно.

— Лопатин, — я говорил негромко, но строго. — Что они хотели?

— Я сказал — неважно! — почти выкрикнул он, но тут же осёкся. — Простите, товарищ прапорщик. Я… мне идти надо.

Он развернулся и зашагал вверх по лестнице, не оглядываясь. Мы с Суховым проводили его взглядом.

— Беда с ним, — тихо сказал Сухов. — Я так и знал, что беда. Не послушался он вас. Пошёл играть.

— Знаю, — ответил я.

— И проиграл.

— Вижу.

— Они ж от него не отстанут.

Я промолчал.

— Чего они от него хотели? — Сухов почесал затылок.

— Я с ним поговорю, — сказал я.

Сухов промолчал. А потом, вдруг, сказал:

— Спасибо, товарищ прапорщик. Если б не вы…

— Ладно. Пойдем.

Мы постояли ещё немного, глядя на пустую лестницу, по которой ушёл Лопатин. А потом медленно двинулись в палату.

Вечер опускался на госпиталь медленно, как пыль после строевой опускается на сухой плац.

В коридоре горели редкие лампы, и от них по стенам ползли жёлтые пятна света.

Я сидел в коридоре на подоконнике, привалившись плечом к холодной раме, и смотрел на записку. На цифры.

Я сжимал листок в пальцах и мысленно раскладывал шифр. Первые шесть цифр — дата. Это я понял быстро. По цифрам года. Выходило — четырнадцатое сентября 1982. Это послезавтра. Следующие четыре — время, пятнадцать часов дня.

Но дальше шли ещё цифры, и вот они-то мне пока и не давались. Я пробовал разбить их на группы, но выходило одно и то же: обрывки, за которыми ничего не стояло.

Ну что ж. Время разгадать эту дурацкую загадку Савельева у меня еще оставалось.

Сухов подошёл почти неслышно, но я уловил его шаги ещё издалека.

Он вёл за собой Лопатина. Тот плёлся следом, как на аркане, хотя никто его не держал.

Я убрал записку в карман. Вставать не стал — просто поудобнее устроился на подоконнике, чтобы смотреть на них сверху.

— Вот, товарищ прапорщик, — сказал Сухов и легонько подтолкнул Лопатина вперёд. — Еле его вытянул.

Лопатин замер, как вкопанный. Потом медленно сел на скамейку у стены, съёжившись, как побитый пёс. Я видел, что он избегает моего взгляда, что пальцы его теребят край больничной рубахи.

— Ну, — произнёс я негромко, — рассказывай.

Он молчал. Сухов не выдержал:

— Да что тут рассказывать? Проигрался. Часов нет. А теперь эти трое его на понт берут.

— Я не просил тебя лезть, — бросил Лопатин ему зло.

— А я и не спрашивал, — отрезал Сухов. — Лучше сам расскажи, пока не поздно!

Я поднял руку, и они замолчали. Лопатин обиженно отвернулся. Поджал губы. Я не торопил его. Знал, что если надавлю, он закроется, и тогда уже ничего из него не вытянешь.

— Сеня, — выдохнул я. — Мы тебе зла не желаем. Никто в нашей палате не желает. И если ты расскажешь, проблема твоя никуда не денется. Но и не усугубится. А так, мы вместе, может, помозгуем. Подумаем, как выкрутиться.

Он молчал, все так же не решаясь поднять на меня взгляд.

— Что они хотят? — повторил я.

Лопатин сглотнул. Долго смотрел в пол, словно решал, говорить или нет. Потом выдохнул, как перед прыжком в воду:

— Спирт. К следующей игре.

Сухов аж присел.

— Спирт⁈ Да они с ума сошли! Ты понимаешь, что это такое? Это ж уголовка! За такое по головке не погладят!

— А что мне делать? — огрызнулся Лопатин. — Они сказали: не достанешь — хуже будет. Ты их видел? Это ж деды! А они своё слово держат!

— Вот именно! — Сухов замахал руками. — Поэтому знаешь что? Надо идти к замполиту! Прямо сейчас! Пусть он разбирается!

— К замполиту⁈ — Лопатин вскочил. — Ты что, сдурел? Он же меня первого и прижмёт! Мало того, что эти мне в шкуру вцепились, а ты хочешь, чтоб меня ещё и в дисбат определили⁈

— А ты сам себя туда определил! — Сухов ткнул в него пальцем. — Надо было думать, прежде чем за карты садиться!

— А я знал, что так будет⁈ Мне ж везло, понимаете⁈ С самого первого раза везло! Три игры подряд! — у Лопатина аж дыхание сбилось, пока он выговаривался. Потом он тяжело дыша отвернулся. Помолчал немного. Потом добавил: — Откуда я знал, что они шулера?

— Они, может быть, и не шулера, — тихо вставил я. — Просто тут не угадаешь, как карта ляжет.

Лопатин сглотнул и совсем поник.

— И что теперь? — спросил он глухо. — Что мне делать?

Я разглядывал его, пока он стоял посреди коридора — взъерошенный, напуганный, с красными пятнами на щеках. Мальчишка. Обычный деревенский пацан, попавший в беду. Мне было его почти жаль. Почти. Потому что он сам заварил эту кашу, и расхлёбывать её ему тоже нужно было самому. Но если не вмешаться, он увязнет ещё глубже. И никому от этого лучше не станет.