Время, вперед! (СИ), стр. 21

— Майор просил передать: ваше дело не закрыто, но появились новые обстоятельства. Он просил вас ни о чём никому не рассказывать. Даже врачам.

— Что за обстоятельства?

— Об этом позже.

— Почему он не пришёл лично?

— Так было нужно.

Я хмыкнул. Покачал головой.

— Конспирация? — спросил я. — Понятно.

Она не ответила. Но я заметил, как дрогнул уголок её рта. Она хотела казаться старше и опытнее, но у неё это получалось плохо. Слишком уж тщательно она следила за своим лицом. Слишком уж старательно делала вид, что её не волнует мой взгляд.

— Что нужно Савельеву? — я спрашивал прямо, без обходных путей.

— Чтобы вы были готовы.

— К чему?

— К тому, что скоро всё изменится.

— Господи, — я вздохнул. — Вы не представляетесь, говорите какими-то загадками.

Она нахмурилась. Чувствовала, что мне сложно воспринимать ее всерьёз, а потому это раздражало девушку.

— Скажите, вы, наверное, очень любите книги о шпионах? — улыбнулся я.

— Давайте ближе к делу, товарищ прапорщик, — раздраженно бросила она.

— О делах проще говорить, когда знаешь имя собеседника.

— Вам так важно мое имя? — она едва заметно улыбнулась и приподняла бровь.

— Мне важно знать, что вы — не первая встречная с улицы.

— А почему вы ждете первую встречную?

Я сделал шаг к ней. Она не отступила, но в глазах мелькнуло явное волнение вперемешку с любопытством.

— Знаете, — сказал я, — вы пытаетесь играть холодного профессионала. Но у вас это получается не очень.

Она вскинула бровь.

— Почему вы так решили?

— Потому что вы сжимаете сумку, когда нервничаете. И потому что вы не смотрите мне в глаза, когда говорите про Савельева.

Она вдруг улыбнулась — быстро, почти незаметно.

— А вы наблюдательны, Александр.

— Служба научила.

Она снова оглянулась. Потом достала из сумки небольшую книжечку и протянула мне. Я взял. Это было удостоверение. Красная корочка, в ней фотография, фамилия и звание. Передо мной стояла лейтенант КГБ Удальцова Вера Андреевна. Я мельком глянул, вернул. Она спрятала удостоверение так же быстро, как достала.

— Теперь вы мне верите? — спросила она.

— Верю.

Она снова улыбнулась. На этот раз улыбка показалась мне несколько теплее.

— Вы не очень-то любезны, — заметила она.

— Зато откровенен.

Она не ответила. Потом достала из сумки маленький листок бумаги, свернутый в крохотную записку, и протянула мне. Я принял и развернул его.

Он оказался почти пустым. Лишь в верхнем левом углу красовалась отпечатанная на печатной машинке строка цифр. Длинная, она не содержала в себе ни пробелов, ни каких-либо еще знаков.

— Это что еще? — я нахмурился. — Что за игры в шифровки?

— Запомните, — сказала она. — Это важно. Записку уничтожьте.

Я вздохнул.

— А Савельев не может просто прийти сам? Зачем так все усложнять?

— Товарищ прапорщик, — раздраженно начала Вера, — я знаю не больше вашего. Мне поставили задачу. Я ее выполняю. Все.

Я хмыкнул.

— Ну я же говорил, — улыбнулся я.

На лице Веры промелькнула тень недоумения.

— Что?

— Плохо играете. Нервничаете. Ваше холодное амплуа вам не идет.

— Да? А какое же мне, по-вашему, идет?

— Студентка под прикрытием, — пошутил я.

Она хихикнула, не разжимая губ, но все равно прикрыла их рукой.

— Учту. Ладно. Мне пора, товарищ прапорщик. До встречи.

Она обернулась и зацокала по кафелю пола своими невысокими каблучками.

— Если так, — окликнул ее я, — то в следующий раз захватите апельсинов. А то сладкого хочется.

Мне казалось, она не ответит. И всё же девушка рассмеялась и бросила через плечо:

— Обязательно.

Я снова взглянул на листок. Прочел цифры. 140919821500214.

На первый взгляд они показались мне полнейшей бессмыслицей. Я пожал плечами и сунул записку в карман.

А потом развернулся и медленно, осторожно, направился к своей палате.

В тот же день мы с Суховым возвращались в палату после обеда.

Разговор не клеился — так, перекидывались словами о еде, о скучном гороховом супе, о жареном луке, который повариха не пожалела наложить в тот самый суп.

Сухов шёл, засунув руки в карманы больничных брюк, и посматривал по сторонам с какой-то спокойной ленцой.

— Говорят, на ужин рыба будет, — сказал он. — В прошлый раз давали с костями, а я три дня потом животом маялся.

Я ничего не ответил. Сухов хмыкнул, будто и не ждал ответа, и мы свернули к лестнице.

Не успели мы подойти к подъему на второй этаж, как я заметил, что там кто-то стоит.

Внизу, под пролётом, сгрудились четверо. Трое стояли полукругом, а четвёртый находился в тени, вжавшись спиной в стену и опустив голову. Он слушал, что говорил ему здоровенный малый, тыкая пальцем в грудь. Остальные лениво стояли рядом.

Сухов шагнул было мимо, но я заметил, как его взгляд скакнул на собравшуюся под лестницей компанию.

— Товарищ прапорщик… — негромко позвал он.

Я обернулся. Проследил за его взглядом. И рассмотрел, что там происходит. Под лестницей, в тени, с белым как мел лицом, стоял Лопатин. Вид у него был такой, словно он проглотил что-то несъедобное и теперь не знал, куда ему деваться.

— Это ж Лопата… — пробормотал Сухов. — Они его, кажись, там… это…

Я и сам это видел.

Сухов сгорбился и в нерешительности глянул на меня.

Я же просто пошел к ним, под лестницу. Сухов торопливо направился следом.

Троица нас заметила сразу. Тот, что тыкал Лопатина в грудь пальцем, здоровенный, с бычьей шеей и бритой чуть не под ноль головой, медленно распрямился, осматривая нас тяжелым взглядом.

Второй, щербатый, с тонкими губами и гаденькой ухмылкой, склонил голову набок. Третий, короткостриженный и со старой наколкой на предплечье, стоял чуть в стороне, засунув большие пальцы за резинку больничных брюк.

— Э-э-э… — тут же замялся Лопатин, видя, что троица сверлит нас своими свинцовыми взглядами. — Все нормально, мужики! Это ж парни из моей палаты! Они уже всё… Уходят…

— Чего тебе, малый? — бросил здоровенный, когда я приблизился. — Шагай, куда шёл.

Уж не знаю, кем этот паренек был по званию, но выглядел он здоровей некуда. Да и точно не мог он распознать, что перед ним прапорщик. Ну а я, от скуки, решил ему подыграть.

— Че, Лопатин, — сказал я, не глядя на него. — Дружки твои?

Бритоголовый хмыкнул, перегородив мне дорогу.

— Слышь, ты кто такой? Роба больничная, а гонор гвардейский. Не видишь? Дело у нас к человеку!

Оба, и Лопатин, и Сухов округлили глаза, осознав, что боец, кто бы он ни был, сейчас наезжает на прапорщика. Однако, они, кажется, так растерялись, что не сказали ни слова.

— Я говорил не с тобой, — ответил я, даже не глядя на бритого.

— Чего?

Только сейчас я поднял на него взгляд и заглянул в глаза.

— Тебе че, слух с концами отбило? Поэтому в госпитале торчишь?

Щербатый хихикнул:

— Дерзкий. Мне кажется, ему тоже надо сообщить, как тут у нас заведено.

— Не надо! — поспешил отозваться Лопатин. — Не надо! Они уже уходят! Да, мужики? Уходите же?

— Ага, — разулыбался щербатый, изучая меня взглядом, — лучше бы вам послушать своего дружка, гуляйте, пока есть чем.

Сухов, стоя у меня за спиной, задышал чаще. Я видел, как он переминается с ноги на ногу, но не уходит.

Вся тройка казалась обманчиво расслабленной, почти спокойной, но я видел, как они бдительны. Эти парни явно были боевые, хоть и с дисциплиной у них не ахти.

Учитывая, что я до сих пор лечил свое ранение, разрешать ситуацию в рукопашной было как минимум неразумно. Но самое главное — некультурно.

Потому я решил подойти к вопросу с другой стороны.

— Служишь где? — спросил лысый, глядя мне в глаза. — Вижу, глаз у тебя цепкий. Морда меченая. Да только харя больно пацанская. Ты откуда? Из молодых или как?

— Знач так, — я выдохнул, — вы, трое — ты, ты и ты. Два шага назад. Быстро.