Попаданец. Политбюро (СИ), стр. 28

— Переведите ему, — сказал Грибов переводчику. — Скажите: пока он в этом здании, он под моей защитой. И скажите ещё: если он хоть слово скажет не то — я его защитить не смогу.

Переводчик перевёл. Император выслушал и коротко поклонился.

В помещение ворвался начальник охраны вождя. Власик окинул лежащее в крови тело и гневно бросился к командиру полка, которому поручили охрану дворца:

— Да я тебя, суку, отправлю лейтенантом белых медведей пасти! Как ты мог допустить!

Слитным движением рук Власик сорвал с Грибова погоны:

— Жди решения трибунала, Грибов.

Телефон в кремлёвском кабинете звонил так, как звонит только беда. Молотов взял трубку, слушал, и лицо его постепенно теряло всякое выражение — так бывает, когда человек решает не показать, что ему страшно.

— Когда? — спросил он. — Кто?.. Японец, полковник… Он жив?.. Хорошо. Держите его живым. Живым, вы поняли? Если он умрёт до моего приказа — ответите лично.

Он положил трубку и минуту сидел неподвижно.

Потом набрал другой номер.

— Берия. — Голос в трубке был хриплым, будто его разбудили. — Нет, не разбудили. Я не спал.

— Слушай и не перебивай.

Он говорил четыре минуты. В конце сказал:

— Акт подписан. Подписан, понимаешь? Второй раз такого не будет. Если мы сейчас сорвёмся — сорвёмся навсегда. — Пауза. — Нет. Это вроде был одиночка. Мы это и подтвердим всему миру, что это одиночка. Предлагаю срочно собрать всех членов Политбюро.

Токио, тот же час

Хаяси узнал новость от адъютанта, который не мог выговорить её сразу и трижды начинал заново.

Полковник сидел в кресле очень долго. Потом сказал:

— Я говорил ему про мечи.

— Простите, господин полковник?

— В Мукдене. Я говорил лейтенанту, что меч сдавшегося офицера — это оскорбление, за которое придётся платить кровью. — Хаяси поднял глаза. — Я ошибся. Это не оскорбление. Это была проверка. И мы её не прошли.

Он встал, подошёл к окну.

— Вызовите ко мне того лейтенанта. Того, что спросил про насмешку.

— Господин полковник, он…

— Я знаю, где он. Вызовите.

Власик допрашивал убийцу сам — не потому, что имел право, а потому, что не мог доверить это никому другому.

Комната была маленькой, с одним столом и лампой, и японец стоял очень прямо, будто меч всё ещё был при нём.

— Имя.

— Като Рюносукэ. Полковник.

— Кто приказал?

— Никто.

— Кто-то должен был. — Власик наклонился вперёд. — Ты же понимал, что тебя не выпустят. Ты стоял в двух метрах от солветских солдат. Ты не мог не понимать.

Като посмотрел на него без всякого выражения.

— Разумеется, понимал.

— Тогда зачем?

— Потому что я видел, как он шёл. — Като чуть подался вперёд, и это было первое его движение за весь разговор. — Он шёл мимо нашего императора и не поклонился. Вполне возможно, что и не из-за злобы. Просто не подумал. Для него мой император был пустым местом у колонны.

Он помолчал.

— Я знал, что умру. Я не знал, что стану причиной чужой смерти. Я думал, что после меня всё кончится.

Власик откинулся на спинку стула и долго смотрел на него.

Потом сказал — почти спокойно:

— Ты не знаешь, что ты натворил. Ни один из нас ещё не знает. Но я тебе скажу одно: если бы ты хотел спасти своего императора — ты бы не поднял меч. Ты бы его не посмел достать из ножен. И вот этого нам уже не изменить.

Через двадцать восемь часов. Приказ пришёл через сутки с небольшим. Власик прочёл его дважды, потом вышел во двор, где стояли офицеры, и прочёл вслух.

— Первое. Происшествие в Пекине квалифицируется как действие неуравновешенного одиночки, не связанное с волей японского правительства и императорского дома. Второе. Акт о капитуляции остаётся в силе в полном объёме, сроки и порядок — по графику. Третье. Вопрос о компенсациях и о размещении советских баз на территории Японии рассматривается отдельным протоколом. Четвёртое…

Он запнулся. Перевёл дыхание.

— Четвёртое. Виновного передать японской стороне для публичного суда. Публичного, подчёркиваю. С представителями прессы союзных держав.

Пятое: внешняя политика и торговые соглашения — по согласованию; Никакое иное кроме советского военное присутствие на территории Японии не допускается.

Наступила тишина. Потом молодой офицер не выдержал:

— Товарищ Генерал… они же его оправдают. Или сделают из него святого.

Власик сложил бумагу.

— Сделают. Обязательно сделают. — Он поднял глаза. — А мы будем стоять и смотреть, как делают. Потому что за один подписанный акт заплатили слишком дорого, чтобы теперь торговаться из-за одного полковника.

Четвёртый пункт Москва отстояла с неожиданным упорством — и не из благородства. Расчёт был простой и холодный: страна, у которой отняли самостоятельность целиком, сопротивляется. Страна, у которой отняли только флот и внешнюю политику, ещё сто лет будет объяснять сама себе, что её не завоевали.

Като судили в Токио, в зале, где до войны заседал кабинет министров. Публика стояла в проходах. Пресса — в первых рядах.

Обвинение говорило сорок минут. Защита — три часа.

Защитник, немолодой уже человек с усталыми глазами, произнёс последнюю фразу медленно, разделяя слова:

— Этот человек не выступил против Советского Союза. Он убил одного человека, пусть тот и является главой государства, но убил он его не за это, и заплатит за это по всей строгости.

Зал молчал.

Приговор объявили на рассвете третьего дня: пожизненное заключение. Не смерть — Москва дала понять, что смерть сделает из него мученика быстрее, чем любой приговор.

Когда Като уводили, он обернулся к репортёрам и сказал одну фразу — её напечатали все газеты мира:

— Я думал, что защищаю честь. Оказалось, я защищал пустое место у колонны.

Протокол о базах подписали в ноябре — сухо, в комнате без ковров, при трёх переводчиках и одном фотографе. Пунктов было немного, но каждый весил как танк.

Пункт первый: японцы дают согласие на размещение советских военно-морских баз в Цуруге и Майдзуру, срок — сто лет. Второй: свободный проход через Сангарский пролив; советские станции наблюдения на Хоккайдо. Третий: компенсации выплатами в течение двенадцати лет, часть — поставками промышленного оборудования. Четвёртый: институты императорского дома и парламента сохраняются; внутренняя политика — без вмешательства Советского Союза. Пятый: Япония больше не имеет права на собственные армию и военный флот. Все военные корабли и имеющееся в Японии оружие передаются Советскому Союзу.

Япония получила в итоге то, чего не получила ни одна побеждённая страна: сохранённые институты и внешний протектор, который не вмешивается во внутренние дела, потому что ему нужен работающий промышленный тыл. Экономика этой страны растёт — медленнее, чем в реальной истории, но и без разрушения.

Помощник Сталина, Поскрёбышев, вошёл в кабинет, когда в коридорах Кремля ещё горел ночной свет. Он знал, где лежит конверт. Все эти дни он знал — и всё это время надеялся, что открывать его не придётся.

Конверт был плотный, сургучный, с надписью, сделанной лично: «Вскрыть в случае моей смерти. Огласить членам Политбюро. Не ранее.»

Поскрёбышев постоял над ним минуты две. Потом сломал сургуч.

Политбюро собралось к десяти. Никто не произносил слов «организация похорон» — все понимали, зачем их позвали.

Берия сидел ближе всех к торцу стола и вертел в пальцах карандаш. Молотов смотрел в окно. Каганович — на конверт, лежавший в центре стола, и в глазах у него было то самое выражение, с каким человек смотрит на неизбежное.

— Товарищи, — сказал Поскрёбышев. Голос у него сел. — Иосиф Виссарионович оставил документ. Он просил огласить его при вас. Всех.

Он развернул лист и начал читать.