Попаданец. Политбюро (СИ), стр. 27

— Так точно, товарищ Сталин, — сказал я.

Сталин помолчал, потом впервые за всё совещание усмехнулся.

— Умно. Работайте, товарищ Сергеев. И кебаб, кстати, — он глянул на Юмашева, — всё-таки зря пропал.

Зазвонил телефон. Вождь поднял трубку, выслушал и отдал распоряжение:

— Пусть зайдет.

Вошел помощник министра иностранных дел:

— Разрешите, товарищ Сталин!

— Что случилось, товарищ Подцероб?

— Японцы готовы подписать акт капитуляции и приглашают вас прибыть в Токио. Император готов встретиться с вами лично и обсудить все условия капитуляции.

Молотов медленно поднялся:

— Товарищ Сталин! Следует ли вам лично соваться в самое логово врага? Мало ли чего можно от этих коварных азиатов ждать.

Судоплатов так же поднялся:

— Я тоже считаю, что вам не следует посещать Японию. Кто вы и кто этот император Японии! В Германии капитуляцию подписал товарищ Жуков, считаю, что и в Японию следует направить вашего полномочного представителя, на крайний случай, капитуляцию может подписать министр иностранных дел.

Сталин ухмыльнулся:

— И скажут, что товарищ Сталин испугался! А ваша обязанность, Павел Анатольевич, обеспечить мою безопасность в Токио. Все-таки капитуляцию будет подписывать сам потомок японской богини! Передайте японцам мое согласие, но для начала их войска в Китае и Корее должны сложить оружие. Всех пленных японцев направить на строительство качественной автомобильной трассы от Владивостока до Новосибирска и Байкало-Амурской железной дороги от Тайшета до Советской Гавани. После окончания строительства японцы будут возвращены на свою Родину.

Глава 14

В Мукдене штаб японского гарнизона собрался в полном составе. Полковник Хаяси — сухой, седой, с руками, которые не дрожали даже когда рядом рвались снаряды, — выслушал приказ до конца, а потом положил ладони на стол.

— Господа, — сказал он тихо. — Я тридцать лет учил вас умирать за императора. Сегодня император просит нас жить за него. Это труднее.

Тишина стояла такая, что слышно было, как за окном идёт дождь.

— Оружие сдать? — спросил молодой лейтенант.

— Оружие сдать, — подтвердил Хаяси. — Мечи разрешено оставить только офицерам от полковника и выше. Это условие советской стороны.

Лейтенант не сдержался:

— Отдать меч, принадлежавший еще моим предкам? Это… это милость? Или насмешка?

Хаяси посмотрел на него долго, без гнева.

— Это политика, лейтенант. И, возможно, единственное умное, что они сделали за весь этот месяц. Потому что меч в ножнах — ещё не оружие. А меч в руках у японского офицера — это уже оскорбление, за которое нам пришлось бы платить кровью.

Он поднялся.

— Собирайтесь. Нас ждёт Пекин.

Пекин встречал их не так, как встречают победители. Пекин встречал их как город, который слишком долго видел оккупации, чтобы удивляться ещё одной.

Полк внутренних войск МГБ встал по периметру дворца ещё затемно. Командир полка, полковник Грибов, обошёл посты дважды, сам проверил каждый угол, каждую арку, каждую нишу.

— Товарищ полковник, — доложил сержант, — посты на местах. Внутрь пускаем?

— Офицеров — по списку. С мечами — только у полковников и генералов. — Грибов поправил фуражку. — И запомни, сержант: если у кого-то рука ляжет на рукоять раньше, чем он переступит порог, — ты меня понял.

— Понял.

— Не понял. Повтори.

— Если рука на рукояти — это уже нарушение протокола. Это нападение.

— Вот теперь понял.

Зал был высоким и холодным. Свет падал из окон узкими полосами, и в этом свете пыль висела неподвижно, как в воде.

Сталин вошёл, чуть прихрамывая, и сел первым — не потому, что торопился, а потому, что не привык ждать. Император сел напротив. Между ними лежал акт — четыре листа, которые стоили империи.

Переводчик, молодой японец в очках, произносил слова так осторожно, будто нёс полную чашу.

— … полное и безоговорочное прекращение военных действий на всех фронтах…

Сталин кивнул.

— Дальше.

— … передача всех вооружённых сил под контроль советского командования…

— Дальше.

Император вдруг заговорил сам, не дожидаясь перевода.

— Я хочу, чтобы вы знали одну вещь, — сказал он через переводчика, глядя Сталину прямо в глаза. — Я не подписываю это из страха перед вашей бомбой.

Сталин поднял брови — медленно, почти лениво.

— А из чего же?

— Из страха перед тем, что будет с моим народом, если я этого не подпишу. — Император помолчал. — Разница есть, господин Сталин. Для меня — большая.

В зале стало очень тихо. Полковник Грибов у двери едва заметно переложил руку.

Сталин смотрел на императора Японии секунды три. Потом усмехнулся — коротко, одними губами.

— Подписывайте, — сказал он.

Перья легли на бумагу почти одновременно. Акт был подписан. Власик незаметно выскользнул из зала для проверки охраны на пути следования вождя из дворца наружу к автомобилям.

Сталин поднялся тяжело, опираясь на стол. Прошёл мимо императора, не поклонившись — не из грубости, просто не зная этого обычая. Свита потянулась следом. Грибов уже распахнул створку двери, и в проёме был виден двор, залитый утренним светом, и солдаты в двух шагах, и мир, который с этой минуты был другим.

Японец стоял у колонны. Полковник. Меч в ножнах — по протоколу, по милости, по той самой политике, которую Хаяси объяснял лейтенанту в Мукдене.

Никто не смотрел на его руки. Руки были пусты.

Он сделал шаг вперёд и чуть вбок — так, чтобы оказаться в узком коридоре между колонной и спиной уходящего.

Грибов обернулся на звук шага. Слишком поздно.

Удар — не замах, не движение, а мгновенное совпадение двух вещей, которые до последней доли секунды существовали отдельно: клинок и ножны. Лезвие вышло и вошло одновременно, и не было в этом ничего красивого, никакой красоты в этом не было вовсе. Отбросив меч, японец сложил руки на груди и прикрыл глаза, начав молиться богине Аматэрасу.

Сталин сделал ещё полшага. Потом остановился.

— Врача! — крикнул Грибов, и голос его сорвался. — Врача, быстро!

Он уже держал японца за плечо, прижимал к колонне, и тот не сопротивлялся — стоял спокойно, меч на полу, руки свободны, глаза устремлены куда-то вверх, за окна, за крыши, куда-то далеко.

— Зачем? — выдохнул Грибов. Переводчику: — Спроси его. Зачем?

Японец ответил не сразу. Потом сказал — тихо, ровно, будто читал заранее написанное:

— Я не убивал человека. Я снимал бесчестие с меча.

Переводчик запнулся, подбирая слова.

— Он говорит… он говорит, что сделал это не по приказу.

— А по чему?

— По своему собственному понятию о самурайской чести и он готов к самоубийству, если ему разрешит его император.

Сталин лежал на каменных плитах, и свет из окон лежал на нём ровными полосами, и пыль всё так же висела неподвижно, как в воде. Подбежали люди. Кто-то отдавал команды. Кто-то плакал. Кто-то стоял и не мог двинуться.

Акт о капитуляции лежал на столе в пустом зале, и подписи на нём были уже неважны — потому что в эту самую минуту в Пекине, в Москве, в Токио и в Вашингтоне одновременно начиналась совсем другая история.

Грибов держал японца за плечо и чувствовал под пальцами ровное, спокойное дыхание — не человека, совершившего убийство, а человека, поставившего точку.

Подбежал полковой врач, опустился на колени, потом замер. Медленно поднял голову.

— Товарищ полковник…

— Говори.

Врач молчал. Грибов всё понял по его лицу и на секунду закрыл глаза.

— Дверь, — сказал он, когда открыл их снова. — Закрыть дворец. Никого внутрь, никого наружу. — Он выпрямился. — Связь с Москвой. Немедленно.

— Товарищ полковник, — тихо сказал сержант, — там император. Он же… он же внутри.

Грибов обернулся. Император стоял в дверном проёме зала — неподвижно, бледный, и в глазах у него было не торжество и не ужас, а самое тяжёлое из всех чувств: предчувствие.