Попаданец. Политбюро (СИ), стр. 23

Это было хуже всего. Не то, что они убивали. А то, что им верили с полуслова — настолько не допускали самой мысли.

— Der Keller, — прошептал старший. — Folterräume. Zweite Tür links.

Спуск вёл вниз, в холод. Здесь воздуха почти не было, и свет давала одна тусклая лампа под железным колпаком.

За дверью — голоса. Немецкие. Спокойные, деловые, как в конторе перед концом рабочего дня.

Старший поднял три пальца. Досчитал до трёх.

Дверь вынесли плечом.

Внутри было трое. Один — за столом, с папкой бумаг. Двое — у стены, возле железных креплений и ремённых петель. Все трое обернулись одновременно, и на лицах у них сначала появилось недоумение, а потом — понимание. Медленное, страшное, окончательное.

— Was… wer seid ihr?

Никто не ответил. Ответа они и не ждали. Они должны убедиться, что архивы останутся целы, а все сотрудники гестапо мертвы. Сегодня ночью им предстоял захват здания Главного управления имперской безопасности.

Глава 12

Бункер под Рейхсканцелярией. 15 августа 1943 года.

Обстановка на 18:40

Сводки поступали рваными, противоречивыми, и именно это пугало больше всего. Не сам факт прорыва — к русским прорывам в ставке фюрера уже привыкли за время этой удачной для противника войны. Пугала тишина в эфире там, где должны были звучать голоса командующих группами армий.

Кольцо вокруг Берлина замкнулось к полудню. Змееловские высоты — господствующие над южными подступами — были взяты ещё утром, и с них русская артиллерия простреливала город насквозь. Авиация люфтваффе, ещё пару лет назад безраздельно царившая в небе Европы, теперь не могла поднять в воздух даже звено без риска быть сбитым на взлёте.

Но самое страшное началось не на фронте. Оно началось внутри города.

Доклад о том, что не поддаётся объяснению

В 18:12 в бункер спустился офицер связи с побледневшим лицом. Он доложил то, во что никто не хотел верить:

— Здание Гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе — захвачено. Картотека скорее всего вывезена. Документы не сожжены, иначе остались бы следы — их вынесли.

— Комплекс РСХА — потерян. Охрана была вырезана скорее всего в первые минуты холодным оружием, без единого выстрела тревоги.

— Здание Абвера на Бендлерштрассе — то же самое. Архивы вскрыты изнутри, по кодам, которые знали единицы. Скорее всего сотрудников перед тем как убить, пытали. Иначе не объяснить причины, побудившие выдать коды русским.

— Никаких данных о штурме снаружи. Никаких следов взлома. Только трупы с ножевыми ранениями. Похоже, кто-то впустил русских внутрь. По словам очевидцев здания были захвачены практически без боя — каждое было взято под контроль примерно полком в нашей форме и наверняка с нашими надежными документами.

Гитлер сидел во главе стола, и впервые за долгие годы в его голосе не было ни ярости, ни уверенности — только глухое, почти шёпотное повторение одного и того же вопроса: почему русские под Берлином, если они должны были быть под Москвой.

Борман говорил о другом — о том, что «русские не могли сами узнать расположение и коды». Он повторял это как заклинание. Секретарь партии, человек, знавший все нити аппарата, впервые не находил нити, ведущей к ответу.

Геринг — рейхсмаршал, ещё недавно хваставшийся, что ни одна бомба не упадёт на Берлин, — теперь говорил тише всех. Он предлагал одно: прорыв на юг, к Баварии, «пока коридор ещё открыт». Его никто не слушал — никакого коридора не было, этот бред толстяк нес будучи хорошо поддатым и похоже находившийся под действием кокаина.

Гиммлер молчал дольше всех. И это молчание было красноречивее слов. Человек, выстроивший систему тотального надзора, только что узнал, что его собственные здания — сердце этой системы — пали изнутри. Рейхсфюрер СС подозревал всех. В том числе тех, кто сидел с ним за одним столом.

Кейтель докладывал сухо, по-военному, и в его докладе не было ни одной цифры, которую можно было бы назвать утешительной. Резервов нет. Связи с гарнизоном нет. Обещанных дивизий Венка нет — и уже не будет.

Никто не знал, что виной этому был Вилли Леман — один из высших чинов гестапо, агентурный псевдоним в Москве — «Брайтенбах». Один из самых ценных агентов советской разведки в аппарате самого Гиммлера. Именно через него ушли коды внутренних постов, графики дежурств, схема пропускной системы РСХА, местонахождение архивов абвера.

Именно поэтому группы спецназа, дивизия поволжских немцев — людей, говоривших по-немецки без акцента, в немецкой форме, с немецким оружием и подлинными документами, — вошли в здания не как штурмующие, а как свои.

К 19:00 разговоры в бункере прекратились сами собой. Осталась тишина. Такая же, как в эфире. Такая же, как в коридорах РСХА два часа назад.

Кто-то в этой комнате уже понимал: если русские узнали то, что знал только узкий круг — значит, круг был не таким уж узким. Значит, ответ надо искать не за бетонными стенами, а внутри них.

Бункер перестал быть укрытием. Он стал ловушкой, в которую обитатели вошли добровольно и заперли дверь изнутри.

Гитлер вдруг заметался и резко остановился. Он принял решение.

Свадьба для фюрера стала навязчивой идеей — решение, принятое не из любви, а из желания удержать последнюю нить реальности. Гитлер сказал Еве Браун то, что повторял себе сам:

— Мы уйдём вместе. Но сначала — мы должны узаконить наши отношения. Мы должны стать перед Богом мужем и женой.

Адольф Гитлер родился в семье, где мать была верующей католичкой, а отец, напротив, — скептиком и антиклерикалом. Будучи крещён в младенчестве и пройдя в пятнадцатилетнем возрасте конфирмацию, в дальнейшей жизни он перестал посещать мессу и участвовать в церковных таинствах. Во взрослом возрасте Гитлер относился к христианству пренебрежительно, но ради получения и удержания власти из конъюнктурных политических соображений был готов на некоторое время отложить обострение отношений с церквями. Геббельс записал в 1941 году в своих дневниках, что Гитлер «ненавидит христианство за то, что оно уничтожает всё благородное в человечестве». Фюрер со временем намеревался осуществить окончательное решение вопроса по отношению к христианству в Германии, восстановив вместо него культ поклонения германским языческим богам.

Ева прикусила губы, ее жизнь пролетела перед глазами вихрем. Ева Браун родилась в бедной семье и работала в салоне личного фотографа начинающего фюрера. Еве было 17 лет, когда в салон вошел усатый пожилой мужчина в широком пальто — это и был Гитлер. Мужчины решили устроить посиделки и Еву послали за сардельками, а затем она присоединилась к столу. И «пожилой» мужчина любезничал с ней, пожирая юную девушку взглядом.

И хотя Гитлеру было 40 лет, Еве он понравился, и она сунула Адольфу в ладонь адрес и телефон. Ибо этот высший нацист умел покорять окружающих людей своим магнетизмом, и был весьма учтив с женщинами в перерывах своей мясобойни. Неопытной девочке Адольф показался интересным мужчиной, а улыбающийся Гитлер вышел из салона и приказал проверить ее семью на еврейскую кровь. Лидер нацистов не имел друзей, любимых и детей, вся жизнь Гитлера строилась по принципу «все или ничего», где люди были разменной монетой. Такому человеку Ева Браун и отдала свое сердце. А Гитлер в это время ее не любил, и вообще жил с племянницей. Племянница застрелится в 1931 году, это сочтут самоубийством, и у Гитлера развяжутся руки для отношений с Евой Браун. С 1932 года начался этот горький роман, в котором фюрер держал Браун на расстоянии, прибывая только на ночь.

Ева Браун влюбляется в Гитлера так сильно, что дважды пытается покончить с собой, чтобы привлечь его. Эти попытки самоубийства для Адольфа Гитлера стали аналогом признания женщины в любви мужчине. Настолько была извращена и жестока его душа. С 1935 года фюрер окружает Еву вниманием, дарит квартиру, затем дом. Гитлер прячет любовницу от всех и даже внутри дома их комнаты разделены потайным ходом. Их отношения останутся тайной для немецкого народа до самого конца нацистской Германии. Ведь шансов стать женой Гитлера у Евы Браун нет, ибо фюрер принадлежит всей Германии и ни одной женщине на свете.