Сибирский эшелон (СИ), стр. 2

Иван Павлович слушал, всё больше проникаясь серьёзностью происходящего.

— Так вот, — продолжал нарком, — собирается сейчас особая группа. Секретная, разумеется, — чекисты, военные, знающие Сибирь люди, кто-то из бывших колчаковских офицеров, что на нашу сторону перешли и готовы указать возможные места поиска. Экспедиция, я вам скажу, непростая — тайга, морозы, дикие места, опасность на каждом шагу, и от бандитов недобитых, и от самой природы сибирской. А от Наркомздрава попросили выделить одного врача — толкового, опытного, способного и медицинскую помощь оказать в случае чего, и всю эту экспедицию, если понадобится, организовать с точки зрения санитарной части.

Он посмотрел на Петрова долгим, испытующим взглядом.

— Вот я и подумал, Иван Павлович… А не согласитесь ли вы стать этим самым врачом?

Иван Павлович откинулся в кресле, чувствуя, как холодок пробегает по спине — не от страха перед сибирской тайгой, нет, а от самой внезапности этого предложения.

— Николай Александрович, помилуйте… Я же врач, не какой-нибудь золотоискатель! У меня семья, работа, обязанности в наркомате. Да и что я, собственно, смыслю в подобных экспедициях? Тайга, морозы, бандиты какие-то…

— Прекрасно вас понимаю, Иван Павлович, — Семашко примирительно поднял руки, — и, поверьте, не от хорошей жизни вам это предлагаю. Но выбора у меня, признаться, не так уж много.

— Неужели во всём наркомате не найдётся другого подходящего врача?

Нарком тяжело вздохнул.

— Найдётся, отчего же не найтись, — Семашко забарабанил пальцами по столу. — Да только мне нужен не просто врач, таких тысячи. Мне нужен человек, которому я могу довериться безоговорочно. Который не растеряется в трудную минуту, сообразит, если что не так пойдёт. Вы ведь себя уже не раз проявили — и в деле с беспризорниками, и вот теперь, с этим Садовником проклятым. Такому человеку я и золотой запас доверить не побоюсь, и жизни людские.

Он помолчал, потом добавил, понизив голос:

— К тому же, Иван Павлович, есть ещё одно обстоятельство, о котором я вам прежде не сказал.

— Какое же?

— Мне стало известно, — Семашко заговорил тише, будто опасаясь чужих ушей даже в собственном кабинете, — что вашим делом — тем самым, о Садовнике, — заинтересовались сверху. Запрашивали материалы следствия, интересовались подробностями, самой вашей персоной. Кто именно интересовался — доподлинно не знаю, но, судя по тому, с какой осторожностью это делалось, люди непростые, из высоких кабинетов. А это, сами понимаете, может означать что угодно — от простого любопытства до куда более зловещих намерений.

Иван Павлович почувствовал, как в груди снова зашевелился тот самый неприятный холодок, что преследовал его с самого начала этого разговора.

— Так что, — продолжал нарком, — чем скорее вы исчезнете из Москвы, из поля зрения всех этих любопытствующих, тем спокойнее я буду за вашу жизнь. А сибирская экспедиция — это ведь не просто способ спрятаться, Иван Павлович. Это дело государственной важности, секретное, о котором никто, кроме узкого круга посвящённых, знать не будет. Идеальное укрытие, я бы сказал, да ещё и с пользой для отечества.

Он посмотрел на доктора долгим, почти умоляющим взглядом.

— Понимаю, что не время сейчас для таких просьб, — тихо добавил Семашко. — Понимаю, что и Аню с Лилечкой оставлять боязно, и от дома отрываться тяжко. Но поверьте — так будет лучше для всех. И для вас, и для семьи вашей. Может, за те несколько недель, что экспедиция продлится, чекисты как раз и разберутся со всей этой шайкой недобитой, выяснят, кто там на самом верху интересуется вашей скромной персоной. Там уже и спокойней будет, и самое главное безопасней. И для вас, и для вашей семьи.

Иван Павлович долго молчал, глядя в окно, за которым виднелись крыши московских домов, шпили церквей, суетливая, наполненная своими заботами жизнь города. Мысли метались — тревога за семью, нежелание покидать привычный уклад жизни, страх перед неизвестностью сибирских просторов боролись с пониманием того, что Семашко, как ни крути, прав. Оставаться в Москве, у всех на виду, действительно было опасно — не столько для него самого, сколько для тех, кого он любил больше жизни.

— Хорошо, Николай Александрович, — произнёс он наконец, тяжело вздохнув, будто соглашаясь на нечто неотвратимое. — Я поеду. Раз надо — значит, поеду.

Поезд на Омск отходил с Ярославского вокзала промозглым октябрьским утром — низкое небо сеяло мелкую, унылую морось, а перрон был полон провожающих, солдат, мешочников с их неизменными узлами и торбами.

Иван Павлович, прощаясь накануне с Анной Львовной и Лилией, отправленными в Зарное ещё три дня назад, держался спокойно и уверенно — но теперь, стоя на перроне в одиночестве, с одним лишь потрёпанным саквояжем в руке, вдруг ощутил всю тяжесть предстоящей разлуки. Дорога предстояла долгая, неведомая, и одному Богу известно было, сколько недель пройдёт, прежде чем он снова увидит родные лица.

— Доктор Петров?

Голос за спиной прозвучал негромко, но с той особой, командной интонацией, что сразу выдаёт человека, привыкшего отдавать приказы. Иван Павлович обернулся.

Перед ним стоял мужчина лет сорока пяти, невысокого роста, но крепко сбитый, с обветренным, будто выдубленным сибирскими морозами лицом и цепким, изучающим взглядом серых, почти стальных глаз. Одет незнакомец был в потёртую кожаную куртку явно военного покроя, без всяких знаков различия, на голове — простая кепка, надвинутая почти на самые брови.

— Он самый, — доктор кивнул, протягивая руку. — А вы, стало быть, товарищ Сорокин?

— Так точно, — эхом отозвался мужчина, крепко, почти до боли, сжав протянутую ладонь. — Артём Игнатьевич. Руководитель нашей… геологоразведочной партии.

При этих словах уголок его губ дёрнулся в подобии усмешки — было ясно, что оба прекрасно понимают истинную цель предстоящей поездки, но произносить это вслух на людном перроне не следовало.

Сорокин тут же извлёк из кармана куртки видавшую виды курительную трубку — незажжённую, судя по всему, давно потухшую — и сунул её в угол рта, продолжая разговор уже с зажатым в зубах мундштуком.

— Вещей у вас негусто, — заметил он, окидывая взглядом единственный саквояж доктора. — Хорошо. Лишний груз в дороге — только обуза. Ясно?

— Ясно, — машинально ответил Иван Павлович, ещё не подозревая, что это короткое словечко — «ясно» — станет для него в последующие дни столь же привычным звуковым фоном экспедиции, как перестук колёс.

Они двинулись вдоль состава к своему вагону — простому, третьего класса, без всяких изысков, — и по пути Сорокин коротко, деловито представил остальных участников группы, уже успевших занять места.

В купе, тесном и прокуренном, доктора встретили внимательные взгляды троих незнакомых пока людей.

— Пётр Аркадьевич Званцев, — Сорокин кивнул на пожилого, сухощавого господина в поношенном, но аккуратном сюртуке, что-то старательно вычерчивавшего в потрёпанном блокноте. — Инженер-путеец, наш геолог. Карты, расчёты — это по его части.

Званцев коротко, суховато кивнул.

— А это наш радист, — продолжал Сорокин, указывая на молодого, совсем ещё юного паренька, лет девятнадцати от силы, который с любопытством разглядывал доктора живыми, весёлыми глазами. — Лёшка Кулаков. Связь держать будет.

— Очень приятно, — вскочив, паренёк с готовностью пожал руку доктора, — вы, стало быть, тот самый Петров, что Садовника подстрелили? Ух ты, вот это да, наслышан!

— Кулаков, — коротко, но веско оборвал его Сорокин.

Юноша мгновенно стушевался, покраснел и сел обратно на своё место.

— Про дела прошлые, — уже спокойнее пояснил руководитель экспедиции, поворачиваясь к доктору, — здесь болтать не положено. Ни про доктора вашего, ни про золото наше. Для всех — геологи мы, изучаем месторождения. Ясно?

— Ясно, — снова отозвался Иван Павлович, начиная привыкать к этому лаконичному рефрену.