На Берлин! (СИ), стр. 5
«2. Продвижение осуществлять преимущественно вдоль углов, избегая открытых участков стен».
«3. Широко применять слуховое наблюдение (до 50% получаемых сведений)».
«4. Не допускать шаблона во времени действий».
«5. Не допускать повторного применения однотипного приёма на одном участке».
Пятьдесят процентов меня добили. «Половина работы — ушами» стала нормативом с процентом, и кто-то в штабе фронта, видимо, собирался его проверять.
Майор начал читать. Читал он хорошо, с расстановкой, каждый пункт подкреплял примером: «Так, в ходе боёв за жилой дом штурмовая группа в составе…» Примеры были наши. Номера домов переврали, фамилий не было. Один раз я узнал школу, один раз «подкову», один раз, кажется, «сапог». В изложении майора всё проходило гладко, по пунктам, и никто не задыхался в дыму и не лежал под накатом.
Текст был мой, только вымытый казённым языком, как бельё хлоркой: всё на месте, а цвет ушёл.
— Ты ж оттуда, — шепнул Цыбуля. — Правда так?
— Почти.
Майор дочитал и спросил, есть ли в зале сталинградцы. Цыбуля поднял мою руку за локоть, как поднимают ведро.
— Вот он, товарищ майор.
— Подтвердите, товарищ младший сержант, — сказал майор с удовольствием человека, у которого лекция сходится с жизнью. — Один метр?
Зал повернулся ко мне. Сотня полевых сержантов, ни один из которых ни разу не входил в дом, где его ждут.
— Подтверждаю, товарищ майор. Метр.
Майор кивнул и что-то пометил в папке.
На выходе Цыбуля поймал меня за рукав.
— А чего «почти»?
— Метр не оттуда меряют.
— А откуда?
— Покажу.
На третий день нас повели в учебный городок.
Городком служил сахарный завод на окраине — закопчённый, без крыш, с выбитыми окнами. Немцы при отходе взорвали склад, и сахар из мешков выгорел в чёрную хрусткую корку по всему полу. Корка пахла жжёной карамелью и трещала под ногой, как ледок на луже.
Занятие вёл капитан Юдин, начальник цикла тактики. Кадровый, из академии. Левая рука у него после Ржева не разгибалась в локте, и он носил её чуть на отлёте, как носят портфель. На людей Юдин смотрел так, будто ставил им отметку. Он и ставил — всем и всегда.
Он разбил нас на две группы. Одна обороняет склад, другая берёт его по наставлению. Обороняющимся раздали деревянные макеты автоматов. «Убитый» садится на пол и молчит.
Меня Юдин отправил в оборону. Старший обороны расставил своих по окнам — окна были в наставлении. Я попросился в глубину склада, и он отпустил, не глядя.
Я встал у дальней стены, наискось к двери, так, чтобы видеть проём и полосу двора за ним. Стоять пришлось в корке по щиколотку. Корка хрустнула под сапогами и затихла.
Штурмующие пошли через четверть часа. Я услышал их раньше, чем увидел: сахар трещал под сапогами на весь двор, как под стадом. Шли пятеро. Цыбули среди них не было.
Первый дошёл до двери и остановился. У него была с собой палка, выструганная ровно на метр, с зарубкой. Он отмерил палкой от косяка, воткнул её в корку и встал рядом — по пункту первому, ни сантиметром ближе.
Он стоял ровно у меня на линии.
— Убит, — сказал я из темноты.
— Как убит? — обиделся он. — Метр же!
— Садись.
Он сел у палки. Второй подошёл, увидел палку, других указаний не нашёл, встал у неё и тоже сел. Третий оказался умнее: прижался к стене вплотную по другую сторону проёма. Дольше секунды у стены не стоят. Он простоял пять, дыша так, что было слышно в глубине склада, и прыгнул в дверь. В двери я его и застал.
Четвёртый и пятый ушли к окнам. Там загремело, закричали «убит!» — сначала наши, потом ихние. Окна были в наставлении с обеих сторон.
Я стоял у стены и слушал двор. Двор молчал. Сахар молчал.
— Убит, — сказал сзади Цыбуля и ткнул меня палкой между лопаток.
Я обернулся. Цыбуля стоял у меня за спиной, в пыли по пояс, с довольным лицом.
— Ты откуда?
— С транспортёра, — он кивнул на стену. Под стеной тянулась ржавая галерея ленточного транспортёра, по которой когда-то ехала свёкла. — По сахару ж хрустит. Я и не шёл по сахару.
Юдин всё это время стоял на погрузочной рампе и смотрел. Когда «убитые» поднялись и стали отряхиваться, он подозвал меня.
— Кем вы были в Сталинграде, Обухов?
— Командиром отделения, товарищ капитан.
— Этого мало для объяснения.
— Отделение хорошее было.
Он посмотрел на меня, как на ответ, который формально правилен и по существу не годится. Потом посмотрел на Цыбулю.
— С завтрашнего дня будете моим помощником в городке. Двери — на вас. Цыбуля — вам в пару.
— Есть.
— Полю, — добавил Юдин, — будете учиться у меня. Сами.
Метр мы разбирали наутро, на том же складе.
Я поставил одного курсанта в дальний угол, с макетом, лицом к двери. Потом вышел во двор и прошёл каблуком по корке: от одного косяка — наискось в двор, от другого — наискось в другую сторону. Корка ломалась чисто, оставляя в чёрном блестящую коричневую борозду. На полу перед дверью получился клин, широкий к двору.
— Вот это он видит, — сказал я. — Из угла. Это створ. Внутри клина вы мёртвые. Метр — от этой линии, а не от косяка.
Курсанты смотрели на клин. Клин был хорошо виден — чёрное по коричневому. Кто-то присел и провёл по борозде пальцем.
Курсант с палкой посмотрел на свою палку, потом на клин. Встал у палки. Палка стояла внутри клина.
— Так я ж и в прошлый раз… — начал он.
— И в прошлый раз.
Он подумал и отдал палку Цыбуле. Цыбуля осмотрел её, как агроном осматривает саженец с гнилым корнем, и унёс на растопку.
Прогнали ещё раз. Потом ещё. К обеду через дверь склада проходили вшестером, и на пол не сел никто. Один, щуплый, из миномётчиков, спросил, отряхивая колени:
— А кто это придумал? Про клин?
— Не знаю, — ответил я. — В наставлении фамилии нет.
Контрольное занятие по тактике Юдин принимал в середине мая, на местности.
Местностью была высота к западу от городка — пологая, в молодой пшенице. Юдин стоял на вершине, левой рукой на отлёте, правой держал часы.
— Вы командир стрелковой роты, — сказал он мне. — Рота обороняется на этой высоте. Противник — с запада. Слева сосед, справа балка. Приданы сорокапятка и два станковых пулемёта. На решение — двадцать минут. Время пошло.
Я огляделся. Вокруг было поле до горизонта, два одиноких дерева, балка, дальняя роща и посёлок за спиной.
Решение я доложил через восемнадцать минут. Пулемёты — на гребень, на самую макушку: оттуда видно всё до рощи. Взводы — по переднему скату, вдоль гребня, сплошной линией. Сорокапятку — на край балки, в угол между балкой и полем. Ориентир первый — отдельное дерево. Ориентир второй — роща. Ориентир третий — балка.
Юдин выслушал, не перебивая, и посмотрел на часы.
— Шесть сорок. Противник начал артподготовку по гребню. Ваши пулемёты?
— Ведут огонь.
— Ваши пулемёты молчат. Почему?
Я посмотрел на гребень.
— Накрыты.
— Почему накрыты?
— Их видно.
— Откуда?
— Отовсюду, товарищ капитан.
— Шесть пятьдесят. Из рощи выходят восемь танков. Идут балкой, справа. Ваша сорокапятка?
Я посмотрел на край балки, где стояла моя сорокапятка, потом в саму балку. Балка уходила вниз и вбок. С края её дна видно не было.
— Не видит.
— До какой дистанции?
— До ста шагов. Потом поздно.
— Ориентир первый — отдельное дерево. Которое?
Деревьев было два. Одно — на восьмистах, другое — на тысяче двухстах, и оба были отдельные.
Юдин закрыл часы и сунул их в карман.
— Вы поставили пулемёты на крышу, — сказал он. — Роту — в окна. Пушку — в угол. Всё правильно. Для дома.
Он помолчал.
— В доме вы лучший, кого я видел. В поле — посредственность. Лейтенант нужен и там, и там. Удовлетворительно. С натяжкой.
— Есть.
Он был прав. В той жизни я тридцать лет учил брать дома. Рота в обороне на голой высоте в мою специальность не входила — её проходили на других кафедрах.