На Берлин! (СИ), стр. 18

Жумабаев подёргал верёвку и кивнул.

Фомичёв подошёл ко мне последним.

— Разрешите ружьё.

Я отдал. Он развернул на песке свою плащ-палатку, положил обрез в середину и стал заворачивать — сначала стволы, потом замок, потом ложу с узлом Бартоша. Подвернул края, обмотал бечёвкой в три оборота. Обрез в плащ-палатке был похож на младенца, которого несут крестить.

— На том берегу отдам, — сказал Фомичёв. — Сухой.

Я не спорил. Договор с ружьём был мой, но в воде за него отвечал Фомичёв.

Карасёв развернул карту на днище перевёрнутой лодки, единственной на весь берег, дырявой.

— Рота идёт двумя рейсами. Первым — ваш взвод и второй, Обухов. Высадка — вот. — Он ткнул карандашом в правый берег, прямо напротив. — Устье балки. Там пляж, из балки тропа наверх. Выходите на бровку, закрепляетесь по краю балки, ждёте второй рейс. Дым пустят сапёры в четыре сорок, по воде. Артиллерия — с четырёх тридцати, по бровке.

Он ушёл к второму взводу. Я наклонился над картой.

Устье балки лежало точно напротив нас, через полкилометра воды. Слева и справа от балки берег поднимался кручей — на карте частые чёрные штрихи, метров сорок высоты. По бровке, судя по донесениям разведки, шла немецкая траншея.

— Раскладка, — сказал я взводу. — Два плота. На первом — я, Митька, отделение Недоли. На втором — Яценко. Третье отделение идёт с ротным вторым рейсом. Идём прямо, под дымом, на пляж. Высадились — бегом в балку, по тропе наверх. Недоля — по левому краю балки. Яценко — по правому.

Бартош сидел на корточках у самой воды. Он не слушал. Он отломил от вицы щепку, бросил в воду и смотрел, как её уносит. Смотрел долго. Потом бросил вторую, подальше от берега, где течение было сильнее.

— Снесёт на полверсты, — сказал он. — Туда и целься.

— Выгребем, — сказал я.

— Против Днепра не выгребешь. — Бартош поднялся и вытер руку о штаны. — Пока ты его переплываешь, он тебя сносит. Всех снесёт. Кто прямо пойдёт — тот вон туда сядет.

Он показал вниз по течению, чуть ниже балки. Там от того берега в реку выдавалась длинная песчаная коса. В сумерках она белела, как рыбье брюхо.

— Грачёв, коса на карте есть?

Грачёв посмотрел на карту, потом на косу.

— Нет. Карта тридцать девятого года. Река с тех пор ходила.

Я поднял бинокль.

Коса была голая. Ни куста, ни бугра. Над ней нависала круча, и на самом краю кручи, на фоне заката, темнела аккуратная полукруглая выемка. Пулемётное гнездо. Амбразура смотрела не на пляж. Она смотрела на косу.

Немец тоже знал, куда сносит.

— Куда ставить? — спросил я.

Бартош повёл рукой, как ведут бревно, — от нашего берега наискось, вниз, к той стороне.

— Выше заходим. Вон до той ветлы, вёрсту без малого. Оттуда отваливаем. Стрежень нас сам возьмёт и вынесет вон туда, между балками. — Он показал на кручу ниже косы, где берег был выше всего. — Там стрежень в яр бьёт. Яр подмыло, круча нависла. Сверху под неё не видать. Сверху никто не стреляет туда, куда не видит.

Я посмотрел в бинокль туда, куда он показывал. Круча там действительно нависала козырьком. Под козырьком лежала тень, и в этой тени у самой воды угадывалась узкая полоса глины.

Карасёв выслушал меня у лодки. Посмотрел в бинокль на косу, на кручу, потом на берег у себя под ногами — на наши плоты и на то, на чём собирался плыть второй взвод: двое ворот, три двери и два соломенных тюка.

— Бартош, — сказал он. — Сколько плотов ты туда проведёшь?

Бартош посмотрел на ворота.

— Свой. И Чумака, если в корму держать будет. — Он кивнул на ворота. — Эти не поведу. Эти куда река захочет, туда и пойдут.

— А река куда захочет?

— На косу.

Карасёв помолчал. Потом развернул карту снова и провёл карандашом от ветлы наискось, под кручу.

— Приказ — к балке, — сказал он. — Как мы к ней выйдем — наше дело. Оба взвода отваливают от ветлы, за Бартошем. Кто за ним удержится — хорошо. Кого вынесет на косу — бегом под кручу, лечь и ждать. Обухов, пулемёт над косой — твой. Первым делом. Пока он жив, на косе жизни нет.

— Есть.

Лейтенант второго взвода, молодой, с новым орденом, выслушал всё молча. Потом посмотрел на свои ворота.

— Значит, я на косе раньше вас буду, — сказал он мне. — Вы там с пулемётом не тяните.

Раскладку я переделал тут же, у лодки. Оба наших плота — под кручу, за Бартошем. Наверх — промоинами, какие найдёт Дуров. Первая цель — пулемёт над косой. Вторая — траншея по бровке к балке, в спину тем, кто держит пляж.

Плоты мы повели вверх по течению в половине четвёртого.

Шли по мелководью, вдоль тальника, толкая плоты шестами и руками. Вода была ледяная, выше колен. Сапоги сняли и связали на плотах. Бартош шёл впереди и искал ногой дно. Митька шёл рядом со мной и шёпотом сообщал время.

У ветлы Бартош остановился.

— Здесь.

Мы разобрались по плотам. На первом — я, Митька, Недоля, Грачёв, Дуров, Ерёмин, Синицын, Кабаков с «пилой», Савин-второй с коробками, Харитонов, Фомичёв со свёртком, Жумабаев на привязи. Круглов — на весле по левому борту, Бартош — на греби. На втором — Яценко со своими, Чумак на корме.

— Четыре двадцать девять, — сказал Митька.

В четыре тридцать за нашей спиной ударила артиллерия.

Разрывы легли по бровке на том берегу — длинной огненной строчкой, от балки до балки. Круча осветилась жёлтым. Потом сапёры выше нас по реке зажгли на воде дымовые шашки, и по воде, медленно, против света, поползли белые полосы.

— Отваливаем, — сказал Бартош.

Он упёрся шестом в дно и толкнул. Плот вышел из тальника на открытую воду. Течение взяло его сразу, мягко, как берут за локоть. Плот развернуло носом вниз. Бартош налёг на гребь, и плот встал наискось — туда, куда он хотел.

— Не греби, — сказал он Круглову. — Пусть несёт. Скажу — тогда.

Круглов поднял весло и замер.

Позади нас в корму встал второй плот. Чумак стоял на корме во весь рост, держал гребь двумя руками и смотрел на Бартоша, как смотрят на ведущего.

Мы плыли в дыму. Дым лежал на воде, густой, едкий, и сквозь него просвечивали разрывы на бровке. Никто не разговаривал. Жумабаев сидел на среднем бревне, держался за верёвку обеими руками и смотрел прямо перед собой.

Выше нас, у пляжа, взлетела ракета.

Она повисла над рекой, белая, и дым под ней стал светиться, как молоко. Второй взвод был виден. Он отвалил от ветлы следом за нами — плоты из ворот и дверей, два соломенных тюка. Держаться за Бартошем они не могли: ворота не слушались весла, тюки крутило на месте. Люди гребли досками, прикладами, руками. Течение уводило их на середину, всё дальше от нас.

С кручи над косой ударил пулемёт.

Он бил длинно, с перерывами на смену ленты. Трассы уходили вниз, к воде, в свет ракеты. Сначала по воде. Потом по плотам. Там закричали.

Второй взвод сносило на косу. Мы видели, как первый плот сел на песок, как люди прыгали с него в воду по пояс и бежали по голой косе к круче, а пулемёт сверху шёл за ними. Второй плот сел рядом. Третий развернуло течением, и он поплыл дальше, вниз, пустой.

Ракета погасла. Пулемёт продолжал бить в темноту, по памяти.

— Ложись, — сказал Бартош.

Мы легли на мокрые брёвна. Плот сидел в воде низко, по самый настил, тёмный, без людей над бортом. С кручи он выглядел как бревно в реке. Бревно в реке немец видел сегодня тысячу раз.

Вторая ракета поднялась ниже, над нами. Мы лежали. Свет прошёл по плоту и ушёл. Пулемёт над косой продолжал бить по косе.

— Двадцать две минуты, — шепнул Харитонов у меня за спиной. — Тридцать одна тысяча шестьсот восемьдесят кадров.

— Молчи.

— Молчу.

Круча выросла над нами из дыма и темноты разом. Только что был туман, и вот над головой нависла жёлтая глиняная стена с козырьком наверху. Под козырьком было черно.

— Греби, — сказал Бартош.

Круглов опустил весло. Два гребка, три. Плот ткнулся в глину, мягко, как в подушку. Позади ткнулся плот Чумака.